Их принял ихний родной стоковый мир, и они интуитивно стали искать подмоги у собравшихся на прибрежном пляже отдыхающих… Но военные дядьки только суръезно покручивали свои фронтовые усища, а немногие матроны дородно и лениво разглядывали мальковые тела голеньких шпанюков.
Вот только почему-то не выдержала мать, и бросила им оставленную для себя часть калача, но только уже без сахара и без масла. Шпанюки жадно разорвали это мелкое приношение на совершенно неравные части, а затем – кто что ухватил, тут же умяли.
Тогда подтянулись и девочки-близняшки санаторной сестры-хозяйки. Девчушкам было лет эдак по восемь и при всей своей мелкости и белобрысости обе имели по две смешные косички да еще по полбулки хлеба местной выпечки. Почему-то кирпичиком.
Обе половинки одной и той же буханки были переданы из рук в руки самому маленькому из купальщиков Вовчику, и на сей раз старшенький Митюха честно поделил хлеб поровну. Он уже понимал, что они привлекли сочувствие отдыхающих на свою сторону.
Грелся на солнышке неторопливый милицейский старшина Шпортько и по-доброму себе посмеивался в усы, пока ретивый старлей Запятко носился в областное отделение с докладом, на который ему сказали несколько грубовато, мол, снесите этот чертов забор к такой-то матери, а то пересажать придется всю окрестную мелюзгу…
Они же из солидарности сейчас такого напишут, что тем дело не кончится… Но по паре горячих армейским ремнем надлежит дать каждому. Как бы втихаря, а старшенького Митюху Овчаренко непременно поставить на учёт… И вырвать из пацанячей стаи в самое неожиданное для самого главаря время…
Как уж там получилось, трудно сказать, но Гаврила Борисович всё решил сделать по своему и выписал в местную командировку конвоира-собаковода сержанта Тихона Богдановича с караульным овчарным псом Тишкой. Последний был настоящим псиным убоищем – красив, коварен, злобен и исполнителен до крайней ретивости…
Вот тут-то и началась драма. Первыми Тишку заметили сестрёшки-блязняшки Лиза и Зина. Они даже попытались его приласкать, чему пес, не получив должной запретительной команды нисколько не противился. Он даже по-щенячьи как-то подвизгивал, чем умилял, пока на коротком поводке его не провели в пространство между забором и дамбой… В самый сток зазеркалья, где Тихон самым мерзким образом ошкерил своё черноротье и злобно зарычал….
Тут уж дрогнули и бывалые военные, а мальчишки бросились прямо с бетонного парапета в водяное бурлящее плесо… Кто-то даже почти захлебнулся, и тогда уже почти по-отцовски к нему бросился на выручку однорукий, но жилый ветеран Митрофаныч…
Плыл он великолепно, словно веслуя локтевой культяшкой правой руки, и таща за немногие волосенки мальчиша по имени Сержик. За ним бросились в озеро и другие отдыхающие, перетаскивая через водную гладь на общий для отдыхающих пляж всех до единого пацанят. Голую пацанву со всех сторон окружили вчерашние фронтовики. Мальчишки давно уже перекупались и теперь чуть синие от страха и холода уже только дрожали.
К ним неторопливо подошел впереди процессии из собаковода, пса и линейного милиционера сам Запятко «гавбрысович», как успели окрестить его тут же. Защищавшие шпанят фронтовики не тронулись с места. И тогда «гавбрысович», как смертникам расстрельным шпионам прямо перед строем прочитал вердикт руководства, мол, Митяху взять на учет, а младших «морально» нравоучить.
– Поступим по-правде, – выступил за всех Митрофаныч. – Митюху откормим пару деньков и передадим на комиссию в райотдел, где затем и заберем на поруки, а прочую шантрапу не дадим тронуть и пальцем…
– Так они ж гадили в общественном месте. Вон там, на заборе!
– А забор стоит тут по праву? Это всего лишь ирригационное сооружение, а не общественный водозабор. Снесем к вечеру и всех делов… – заговорили военные.
На пареньков набросили армейские гимнастерки и кителя – кому что досталось и гуськом стали уводить вглубь санатория. Продажно – то злобно рычал, то по-щенячьи тонко выл Тихон, близняшки-девочки Лиза и Зина плакали, отчего казались ещё ажурней и невесомей, а их мать, санаторная домоуправительница огромными сосисками пальцев нервно теребила светлый служебный фартук.
Мы с мамой возвращались в санаторий перке-положительных малышей… Мать уезжала. Её провожали местные пацаны, каким-то особым эскортом в благодарность за то, что она первой явила доброту их по-особо перекошенному послевоенному полусиротскому миру. Над озером стояло зарево. Это пылал костром причинивший неожиданно столь много зла незыблемой советской системе и неокрепшим пацанячим душам забор, на котором так и осталась надпись:
«Папе сделали ботинки. Не ботинки, а картинки!
Папа ходит без руля, как моторка без х@я...»,
- перебившая собой теперь уже крепко подзабытое:
«Партия – наш рулевой»…
2.
Мальчишки ворзельские купались летом на озерной дамбе голяком, тогда как мы мимо их маршевали строго по два в пыльных пионерских белых рубашках с красными галстуками и в синих шортах. На ногах у нас были сандалии с идиотской кружевной выбивкой почти женских балеток. Взвейтесь кострами те, кто не с нами пели мальчишки и показывали нам конопушки на носах и речных раков в руках.
- Они еще не знают, почем вареные раки, - ворчал идущий рядом с отрядом лагерный бухгалтер и заодно начпрод. - Ох, и переловят их на мормышку и рассуют по специнтернатам перловку на машинном маслице жрать. Тогда и икнутся им их голые жопы.
- А если у них, у пригородних трусов нет?
- Мозгов у них нихт... Да и у вас толком не будет, если будете зырать по сторонам. А ну, залетные, запевай!
- Взвейтесь кострами синие ночи!
- На пионеров мы смело подрочим...
- Ах вы, шантрапа! милиция!!
А где на лесном озере в пригородном Ворзеле милиция...
Информации - море...Те, кто не с нами, на нас же еще и сдрочат! Что это? Какое всему такому не эдакому объяснение - оторванность, хулиганство...
- Да это как посмотреть... С одной стороны вроде бы свобода, а с другой - махновщина махровая, анархия хренова, хрень подзаборная. Хотя в их возрасте я тоже был босяком, нихт пионером. Не тянуло меня играть во все эти цацки-печки с маленькими наполеончиками и шейными флажками... Наверное, потому, что в Гражданскую еще будучи мальцом повешенных насмотрелся. Белые вешали красных, красные вешали белых, зеленые и тех и других...
- А кто такие зеленые? Мы их в школе не проходили.
- Значит и не надо знать вам о зеленых. Хотя, чего уж там -- лесные братья - что ни село, то банда. Вот и истребляли целыми селами... А потом оставались погосты, погосты, да соленые уши...
- Разговорчики, Трофимович, ту у меня договоришься до тюремной абаки...
- Иван Трофимович, а что такое абака?
- А кто ж её толком знает. Счетная машинка такая, со Средней Азии вроде. Но я там не был. Я сидел, строил иную хрень... Беломорканал, а там ни абак, ни сирени... Вода, резеда, болотина, тина, мандраж, падеж... Скарлатина... Одним словом, детская болезнь левизны в практическом сицилизме, будь бы он... Вот мальцы на одних инстинктах и выбирают свободу. Только в лагере с инстинктами было не очень. Чуть кого на инстинкты потянет - в зоопарк определю, в клетки запру и. Баста.
- Так в зоопарке обезьянкам бананы положены...
- Так то ж обезьянам, а я ж позапираю мартышек на баланду без цимуса...
Кто-то засмеялся, кто--то вздрогнул, кого-то пробил страх, излучаемый беседой старого висельника...