4.
Время и себе удалиться, благо во всяком сне это весьма привычно, испаряйся туманным облачком из неудобного для себя места, и не чирикай. Теперь ему открываются двухэтажные бараки из ракушечника на взморье, где нынче на Запредельном курорте проживают бабуле Хана и дедка Наум.
Сегодня старик не поземному сердит, являясь едва ли не воплощение сурового еврейского Б-га:
– Чем ты занимался в прошлой жизни, милок?
– Пил. – Науму нечего и ответить. Ведь я, прибывший сюда, прошедший через бездну, один из репатриантов из земного мира в мир Запредельный, а сам Наум – эмиссар по поднайму духовных рабочих то ли в Новый Вавилон, то ли в запредельный Нью-Йорк. Нет здесь ни Нового Назарета, ни тем более Нового Иерусалима….
Место их стояния на грешной Земле, а вот Нью-Йорк, как видно, падет…. И тогда я напишу Реквием о Близнецах… Но его уже не услышат.
Все вновь прибывшие живут в двухэтажных бараках, койко-место для меня - на втором этаже, для Менделя – на первом. Сюда нас доставили по предписанию, выданному на наш счет у края бездонной бездны. Мы с Менделем голодны, но уже сейчас требуется думать о своем насущном духовном пропитании, поскольку иное здесь больше не требуется, но требуется энергия, а в бараке как раз срезают внешнюю проводку. Похоже, что и весь этот барак вскоре пойдет на слом.
– Так что, и отсюда им вскоре съезжать? Ну-ну... Этого и следовало ожидать. Эй, работнички! Приготовьте моему внучонку и дружбанчику его по дежурному топчанчику под черным крепом, им перед дорожкой следует отоспаться и отдохнуть! И пусть никто о прошлом не ропщет!.. С иными и не такое случалось... – под гомерические раскаты собственного хохота, старик удаляется, растворяясь в разом почерневших стенах…
Оказывается, что до тех пор весь свет исходил прямо от него. Теперь о себе каждому следовало беспокоиться самому. Но вокруг шёл непрерывный бег. Все бежали за эмиссаром, спасаясь от темноты, и только сам я был почему-то в свечении, отсвечивая неоном, пока внезапно не замечал, что именно на моем топчане оставлена клач-сумочка моей американской тетушки Ады.
Она – земная дочь Наума, эмигрировавшая в США еще в мае 1975-го...
Очень странная атласная белая сумочка выполненная в виде девичьей попки в золотом обрамлении и с такой же позолоченной ручкой. Открываешь её, внутри особое зеркальце, не отражающее ничего, банкноты невидимых номиналов, две-три женские шпильки-невидимки и скомканный кружевной носовичок совковой поры. Возможно, в этом знак.
Время становиься в иные неземные колонны. Я прихватываю белый атласный клач и оставляю барак последним. Остаются только чьи-то голоса. Среди прочих и голос самого Менделя:
- Прощай, дружище, бывай!
Его голос смешивается с иными, иногда сиплыми, иногда жестко гортанными. Они скандалят до тех пор, пока не происходит полное разрушения еще в недавнем прочного очередного постоялого места.
Теперь мне и неким не-афронеграм надлежит сторожить по ночам дом какого-то пришлого чуда-юда и его старой земной жены, той еще ведьмы. Она наведывается сюда редко, но как только является, сразу увольняет весь спецперсонал, и от этого негро-зулусы в страхе.
Но этот страх так и не передается мне самому, поскольку мне просто очень интересно обнаружить ее присутствие. Но вместо ее самой по пустому замку бродит тень пришельца, дружелюбно говорящая со всем персоналом на непонятном неземном языке, который даже при желании – не понять.
Понимает пришельца только один с синеватым отливом воистину здешний негр с длинным фонариком, но он любовник ведьмы и держит с прочим персоналом дистанцию...
Иногда он настолько обеспокоен поддержанием должной дистанции, что, то и дело отпугивает нас своим длинным фонариком, светящемся Х-лучами. В такие минуты все вынуждены выходить за ограду дома и изображать из себя воров, в отпугивании которых укрепляется авторитет старого ловеласа.