Вот ужас, который породил народную волну далеко не бытового антисемитизма... Это ужас национального поражения автохтонов в политических правах, словно всей нации записали в личное дело: оставалась, мол, она, нация при оккупации... Сталинизм иначе не умел оценивать никого...
Так были высланы в ныне Авидиопольский район Донецкой области этнические крымские греки... А еврейцев ждал Дальний Восток - Уссурия, тогда как украинцев - казахские целинные полупустыни... Киев же был до 1974 г огро.мным фильтрационным концлагерем... отсюда и самоедство... каждый выживал, как умел....
Подобный ужас пережили в той или иной степени все народы великого и неделимого, но и поныне нет-нет, да и отыщутся те, кто едва ли не крокодиловыми слезами всплакнут за некогда потерянным «раем». Хоть рай тот был страшнее земного ада. И здесь я твердо и решительно соглашусь с теми, кто утверждает подобное, читая мой словно надорванный переведенный через душу текст...
Удивительно, но в 1966 г. впервые наш интернат для нас - по жизни изгоев привезли русеньких девочек-украиночек из херсонских степей, которых всё-таки решились довести до столицы. Так к нам в класс попала девочка Даша... Сегодня она мать троих мужичков... один электрик при сельсовете, двое периодически сидят... Пятеро внучат от всей несвятой вроде троицы и бескормица...
Все до единого - украинцы. им отступать и бежать просто некуда... ужасно, когда узнал... мои две внучки и внучонок в Израиле, хотя дочь смачно материт – что, сам из интерната, я не дал ей жизни дочери олигарха. А младшая хоть и под боком живет и тоже по отношению ко мне внучата, два последних десятилетия меня просто не замечает. Вот такие прибамбасы иногда приходят на ум в Городе Наума...
- Наум?
- Что Ева?
- Люди сволочи?
-Таки да!..
8.
В сумеречном предвечернем небе Троещины вечернее телешоу Матвея Ганапольского. На кону – вопрос:
- Вам импонируют воры с тонким внутренним вкусом и обостренным чувством изысканности, или вы их удавите первым, если что?
За если что голосует вся Троещина – кто по-бычьи, кто по-птичьи вытягивая шеи в небеса необетованые… Куда наше ворье тащит эшелонами бабулики наши. Не в пещеру ли Хаухара с золотыми пластинами древних откровений, суть которых сводится к единственному:
- Не воруй! А будешь воровать – оборвешься в бездну.
До сих пор исследуют Боливийские каверны всяческие экспедиции. Ну, прежде всего, чтобы отыскать сии золотые скрижали, с тем, чтобы непременно слямзить…
Не у кого испрашивать разрешения на поступки, даже совершая откровенно жульнические проступки. Ведь у древних заблудших астронавтов не спросишь, мол, алло, вы даете ваше allow? Ага, так тебе и ответят… Ей Богу, в этом смысле, на Земле - полнейший чехардон!
Новейшие государства со всяческой начинкой стали только фабриками по разрушению людей. При этом – каждое на свой лад, всякое – со своим собственным переусердием.
Фабрики разрушенных людей, фабрики воздушных кораблей, да и красных фонарей с одеколонными фонфуриками туда же. Ну, а вы что хотели. На что надеялись. Разве не на одно только:
- Чего желать изволите-с!
Но, тем не менее, вы слышали о государственном наступлении на бездну? Ведь живем-то на её краю, как бы до времени не сорваться. Меры, правда, предпринимаются, репетируют исход в бездну, обрыв в бездну, провал в бездну и даже улёт в бездну с протоколами и сообщающими обстоятельства, дотошности и текстухами на сей счет регулярными.
Но чуть дело о сути бездны заходит, так тут же переходят на личности. Мол, и у того в душе каверны, и у этого на душе раны. И что главное, не рубцуются, оттого, куда не кинь - дырка! Но зато, какая притом многоголосица наблюдается.
Правда и прошлые времена являли образцы административных восторгов по любому более мелкому поводу. Но тогда было принято параграфами драться и ловко костылять в полную накостырку шеи дерущихся. Не оттого ли и по сих пор говорят: у каждого Абрама – своя программа. А здесь уже и Иваны со Степанами да грыцьки я явтухами подтягиваются. И мы бузетёрить у корыта с баблом могём! Зело и много… Ей БО-ж как могём… Да что говорить, мОгем!!!
Тут в пору ОБСЕ из будущего подсылать. И оно таки явлено. Правда, сначала, одним серо-бурым гравитомобильциком. Правда, ни с кем не общаются, ни с кем не советуются… Похоже, это наши потомки, хоть и дохленькие они – непоказные, махонькие, и, словно, всем видом своим тщедушненньким говорят: мол, вы сперва в это бездну окончательно вступите, вляпайтесь… вот тогда и почешемся… За Рубиконом…
И серо-белый флажок нейтральности на тот гравитомобильчик подвешен. Но говорят, к бездне от рожденья идущее, что там далече, при приближении к бездне эти малявки уже более суетны. И гравитомобильчиков там у них до хрена. А все почему?
Да потому, чем больше бездна слизнет в себя папередников, тем меньше на Земле будет тех, кто, собственно, и произведет некое запредельное, но жутко безоблачное Завтра. Если же уже сегодня сгинем у бездны все, то и их гравитационно-гравицапистого счастливого завтра наверняка уж точно не будет.
Вот такой гравикон: либо бездну уже немедленно оградить, любо никакого такого завтра уже не будет… Даже для яблочных червей и упорных китайских девчушек, которых их отцы привычно называют червями в рисовых зернах… Рис и тот будет, а нас, и даже китайцев – нет!
Вот и сверлят они нам лобешники – эти завтрашние наблюдатели, мол, сечём, что вам трудно жить, но уж ступайте себе и мучайтесь дальше. А всё прочее мы поправим… Только к бездне, пожалуйста, не приближайтесь. Плз….
И тут же опять что-то от базарных бесед. Один старьевщик, по нынешним временам секунд-хендщик, рассказывал, что в их сельце, почти хуторке жила махонькая старушка-вреднюшка. Да такая махонькая, что едва с виду заметная, особливо, корда к риге на зиму на себе стожками сего несла.
Всё ножками махонькими гребла, для того, чтобы под собой как-нибудь править, а на себе таскала на одной веревочной петелька копныцю за копыцей. Аж страшно было. Особенно с первого разу – глянешь, а по полю стожок сена прете два не на тебя.
А мы, пацаны, выпасали трех ладных хуторских жеребцов. И хоть на батюги со временем они были назначены, но до трех лет давали им и поле, и волю, и нас им на плечи. Вот мы в хуторских тинейджерах тем и пользовались. Уйдем в ночное к озеру на жеребцах, ночью рыбки половим, юшечки наварим, а к утру на сытых жеребцах в стойла правим.
Так домик той бабки у самого края поля стоял, и по ночам, случалось, по слухам, бабка та ворожила. Типа, колдуй баба, колдуй дед, ваши с боку, наших нет… Мы в то не верили, но как-то к утру, на зорьке ранней возвращаемся из ночного и видим, что в окошке у бабки словно свечка горит, а из дома тонкий сизый дымок через печную трубу в небо идет.
И вдруг все три коника скопытились на передние ноги и встали как вкопанные. Даже ушами не прядут. Мы чуть через их головы наземь не послетали, головы у всех вверх запрокинулись, и оттого глазами мы невольно в небо ушли.
Глядь, а над трубой в домике старушки словно черный силуэт в небо ушел, а в самой избушке свечке погасла. Каждый в том силуэте что-то своё увидел. Я дидугана с батогом, помню, как страшному мне в то утро от дядьки досталось, мол, кони в мыле пришли. А бабка как жила, так жила, но только больше мы мимо её избушки с ночного не возвращались.