Итак, эта знаменитая девица со шрамом.
Едва наши глаза встречаются, как я сразу чувствую, что мое присутствие напрягает ее. Ей нравится быть одной, погруженной в собственные мысли. Но пляж пуст; наверное, мы – единственные люди на этом песчаном пространстве. На несколько миль в обе стороны – ни души. Это не корабли, тихо расходящиеся в ночи, а суда, идущие на прямое столкновение. Поэтому нужно хотя бы поздороваться.
– Привет! – весело говорю я. – Доброе утро!
Она не отвечает, но и не отворачивается. Я подхожу ближе. В ней ощущается какая-то отстраненность. Правда, в первые годы итерации многие выглядят угрюмыми и нелюдимыми. Знаю по себе. И шрам у нее не такой страшный, как я думал: розоватый рубец, начинающийся под левым глазом и тянущийся до уголка рта. (Поранилась при падении? Обожглась? Уже не помню.) Подобрать маскирующий карандаш, и будет почти незаметно. Как ни парадоксально, шрам лишь подчеркивает совершенные пропорции лица (большие темные глаза, красивый вздернутый нос и четко очерченный подбородок, который поднят с поистине королевским величием). И в то же время он напоминает каждому, кто смотрит на девушку, о том, как легко изуродовать красоту. В более широком смысле это напоминание о рискованности и непредсказуемости самой жизни, пусть просперианцы и пытаются уверять себя в обратном.
– Не возражаешь, если я немного передохну? А то, знаешь, подустал, пока плавал.
Я стою в нескольких футах от девушки. Она поводит худенькими плечами. Ее поза остается прежней: ноги согнуты и прижаты к груди, руки обхватывают колени.
– Вокруг никого, – добавляю я, надеясь успокоить ее. – И утро такое чудесное.
Девушка смотрит не на меня, а на воду, щурясь от утреннего солнца.
– Вы далеко заплыли. Я наблюдала за вами.
– Не так уж и далеко.
Мысленно прикидываю время. Скорее всего, начало десятого. До меня только сейчас доходит, что эта любительница одиночества прогуливает школу и должна сидеть не на пляже, а на уроке. Впрочем, меня это не касается. Возникает ощущение, что она не прочь переместиться еще куда-нибудь.
– А я совсем не умею плавать, – говорит она, чтобы поддержать разговор. – У нас дома есть бассейн, но им никто не пользуется.
– Очень плохо. Но не все любят воду. – Я сажусь рядом. – Кстати, меня зовут Проктор.
Она вновь пожимает плечами – мастерски, как все молодые парни и девушки. Своего имени она, естественно, не называет.
– Почему это вам так нравится? – спрашивает она.
– Что именно?
– Плавание. Вы должны его любить, иначе не стали бы плавать.
Теперь моя очередь пожимать плечами.
– Я всегда любил плавать. Это меня успокаивает.
– А о чем вы думаете, когда плаваете?
Мне нравится эта девчонка с ее прямолинейностью.
– Знаешь, в воде я вообще ни о чем не думаю. Наверное, в этом и есть весь смысл.
Девушка думает над моим ответом, затем снова смотрит вдаль.
– Должно быть, это здорово, – говорит она. – Я насчет того, чтобы не думать.
Все хуже, чем я предполагал. Время от времени каждый из нас попадает в такое положение. Я попадал, причем на этом же участке пляжа.
– Тебе обязательно надо попробовать, – предлагаю я, стараясь повысить ей настроение. – Если хочешь, я выберу время и поучу тебя плавать.
Девчонка молчит; кажется, она вообще не услышала меня. Проходит еще какое-то время, и вдруг:
– Как по-вашему, что там находится? – Она указывает подбородком на линию горизонта. – Вы же вроде все знаете.
Я поворачиваю голову к воде. Море, небо и прямая горизонтальная линия, разделяющая две стихии. Круг, объемлющий мир.
– Об этом невозможно узнать.
– Но… хоть что-то.
Глаза девчонки становятся все задумчивее, словно она пытается проникнуть в какую-то тайну. Жаль, но мне нечего ей ответить.
– Вы же один из тех, кто возит людей на пароме, – вдруг говорит она. – Паромщик.
Должно быть, ее приемные родители что-то говорили обо мне.
– Ты права.
– Это грустно?
В ее вопросе нет упрека, одно только любопытство.
– Совсем не грустно, – отвечаю я. – Большинство людей, когда приходит их время, рады подняться на борт парома.
– Потому что они состарились.
– Верно. Но главным образом их вдохновляет мысль о том, что произойдет. Им предстоит войти в совершенно новую жизнь.
– Ну а вы?
– В каком смысле?