Одри вздохнула. Мышцы ныли, требовали лечь спать и отдохнуть, голова гудела. Мысли путались между собой, глаза сонно прикрывались. Девушка не выходила из комнаты и даже не спала третий день подряд. Руки болели, и намазоленные пальцы уже с трудом держали карандаш. Поглощённая работой, Одри даже не заметила, как поднялась у неё температура и пересохло в горле.
Дверь за спиной открывается с тихим поскрипыванием. Корнелий заходит в комнату ученицы, стуча тростью по полу. За ним следом семенит Ньютон. Мужчина кидает быстрый взгляд на содержимое стола, потом на девушку. Протягивает руку, касаясь лба Одри и проверяя температуру. Она ворчит что-то нечленораздельное под нос и дёргает головой, уходя от прикосновений учителя.
– Вот дура, – ворчит Корнелий и захлопывает все блокноты, смахивает чертежи на край стола и, схватив Одри за руку, тянет её вверх, поднимая из-за стола.
– Что вы творите?! – возмущается девушка, пытаясь выбраться и вернуть бумаги на прежнее место. – Учитель!
Стоило ей резко подняться, как в глазах помутнело, а живот скрутило. Покачиваясь, Одри опёрлась на столешницу.
– Ты вся горишь. Тебе сейчас надо лежать и выздоравливать, а не сидеть над чёртовыми чертежами! Ты вообще выходила из комнаты за последние дни? И что ты ела? Даже на кухню не спускалась, засранка!
Корнелий усаживает девушку на кровать. Ньютон тут же забирается Одри на колени.
– Лежи. Попробуешь встать, и я конфискую все твои бумаги и запру тебя в комнате.
Корнелий выглядел возмущённым и злым, губы сжаты в тонкую полоску, меж кустистых бровей залегла глубокая складка. Он качал головой, как отец, причитающий о непристойном поведении своего ребёнка.
– Взрослая девчонка, а ведёт себя, как последняя идиотка! – рассыпался он оскорблениями.
– Учитель! – подрывается вперёд Одри, но сил поднять тяжёлую тушу Ньютона нет. – У меня важный проект! Я не могу сейчас… ох, не могу отдыхать.
Корнелий взял со стола один из множества чертежей и ткнул его Одри в лицо.
– Ты в таком состоянии, девочка, ничего путного создать не сможешь!
Замыленным взглядом Одри всмотрелась в рисунок на бумаге. Картинка плыла, да и мозг отказывался быстро обрабатывать информацию, но девушка быстро поняла: чертёж, если это можно было так назвать, представлял собой слияние кривых линий и кругов, словно маленького ребёнка.
Одри вздохнула, признавая своё поражение.
– Можно я хотя бы…
– Нет, – тут же обрывает Корнелий, не давая шанса девушке договорить. – Лежи и не выкаблучивайся, а я пока вызову врача.
В этот момент в коридоре зазвенел колокольчик: кто-то пришёл в гости. Одри по привычке хотела встать, открыть дверь, но Корнелий упёрся тростью ей в плечо, усаживая обратно на кровать.
– Я сам открою, – сказал он и вышел из комнаты.
Одри слышала, как скрипят половицы и стучит кончик трости по полу. Поглаживая Ньютона, она воссоздавала в голове картинку по звукам, доносившимся из коридора. Громкий скрип, это заныла ближайшая к двери, чуть поломанная половица, стук и бряцание засова, скрежет открывающейся двери. Приглушённые расстоянием голоса, а затем возмущённый окрик, слишком хорошо знакомый Одри.
– О нет… Только не он, – девушка потёрла ноющие виски.
В комнату вошёл высокий атлетично сложенный молодой человек. Его рыжие волосы были убраны по последнему писку моды, одежда аккуратно выглажена, без единой пылинки или выпирающей нитки, а на ногах блестели начищенные туфли. В руке он держал высокий цилиндр, и пахло от него популярным у нынешней молодёжи одеколоном.
– Даже не верится, что такая замухрышка, как ты, моя старшая сестра, – презрительно морщит нос Генри Бишоп.
– И тебе привет, младший братик, – тянет Одри.
Появление Генри вызывает лишь новый приступ головной боли. Уж кого-кого, а её Одри совершенно не хотела видеть. Их отношения нельзя было назвать тёплыми, даже натянутыми они были с трудом. Безразличие старшей сестры и вечные попытки младшего брата показать себя делали их скорее врагами, чем близкими родственниками.