"Как же мы здесь будем жить?" — потерянно думал Андрей, стоя между кроватями.
— Ну, что ты путаешься под ногами? — прикрикнула на него мать. — Не мешай, ступай пока в ванную, дай распаковаться.
— А зачем сразу распаковываться? — раздраженно осведомился Андрей.
— Надо, — отрезала мама Люда.
Андрей пошел в ванную, совмещенную с туалетом, это была тесная, как поставленный стоймя спичечный коробок, комнатушка. Ванной как таковой не имелось: просто квадратная бетонная площадочка для стоячего душа. Андрей попробовал краны — вода текла, и холодная, и горячая. "Ну, хоть что-то…" — подумал он. Сквозь открытую дверь ему было видно, как мама Люда расплачивается с носильщиками — разумеется, консервами.
— Дождешься, голубушка, — громко сказал Андрей. — Я тебя предупредил.
Мама Люда сделала вид, что не слышит.
Оставшись одни, Тюрины распихали чемоданы по встроенным шкафам и под кровати, включили холодильник — через привезенный из Союза тройничок, потому что розетка в номере имелась только одна. Холодильник послушно заурчал. Людмила молча погладила его по боку. Сразу стало спокойнее. Одну из тумбочек мать приказала выдвинуть в предбанник, втиснула ее рядом с холодильником, водрузила на нее двухконфорочную электроплитку.
— Как на Красноармейской, — проговорил отец.
— Сейчас обедать будем и ужинать, все сразу, — сказала мама Люда. Ничего, ребятки, заживем.
— А почему бы и не зажить? — согласился отец. — Как говаривал Михаила Михайлович, предспальня есть, заспальня есть, а к прочему роскошу мы не удобны.
Мама Люда включила плитку — и тут же в номере погас свет. Темнота наступила такая плотная, что ее, как застывший вар, можно было колоть на куски.
— Вот те раз! — охнула в предбаннике невидимая мама Люда.
— Ничего не раз, — яростно сказал Андрей. — Пережгла проводку. Он встал, споткнулся о торчавший из-под кровати угол чемодана, нашарил дверной косяк.
— Ты куда? — жалобно проговорила где-то возле его плеча мама Люда. Не ходи, потеряешься. Подожди, пока зажгут.
— Ну прямо так и буду сидеть, — огрызнулся Андрей. — Пойду посмотрю, только у нас или во всей гостинице.
— Да чего там смотреть? — проговорил отец. — В окно все видно. Только на нашем этаже.
— Значит, пережгла, — с тяжелой злобой сказал Андрей. — Плитку выключила или нет?
— Выключила, — смиренно отозвалась мать.
— Фу ты, черт! — громко вскрикнул вдруг Иван Петрович и вскочил, что-то загрохотало.
— Мама! — позвала, проснувшись, Настя. — Мама, ты где?
— Я здесь, доченька, спи давай! У нас свет перегорел.
— Мама, иди ко мне, я боюсь!
— Иду, иду, родненькая!
Пробираясь к Настасье, мать с упреком сказала Ивану Петровичу:
— Что тебя подбросило? Укусил кто-нибудь?
— Да не укусил! — отозвался уже из коридора отец. — Хуже. Я ведь про машину забыл! Машина-то стоит, меня дожидается! Придется мне вас оставить. Коробку конфет дала бы мне, я подарю лейтенанту.
— А где я тебе ее найду? — спокойно спросила откуда-то снизу мама Люда.
— При слабом свете из дворового окна Андрей разглядел, что она уже сидит возле Насти, гладит ее по головке.
И тут вспыхнул свет, все подслеповато заморгали глазами. На пороге стояла смуглая широконосая женщина в белом платье и белой наколке, от этого лицо ее казалось особенно темным. Мельком взглянув на электроплитку, она быстро заговорила по-английски.
— Это наша горничная, зовут ее Анджела, — перевел Иван Петрович. Говорит, что разрешение нам дали только на холодильник, плитку включать нельзя: блокировка. Ну ладно, разбирайтесь тут сами.
И, забыв про конфеты, отец убежал.
— Анджела постояла, глядя на Настасью, потом проговорила: "Ресторан еще открыт, можно пойти поужинать" — и ушла.
— Какой ресторан? При чем тут ресторан? — обеспокоилась мам Люда.
— Она сказала: "Устроили в номере ресторан!" — мстительно ответил Андрей.
Это было жестоко по отношению к маме, но очень уж он устал за сегодняшний день, и все на свете ему надоело.
— Надо было ей дать что-нибудь, — озабоченно сказала мама Люда — "Дать, дать", — передразнил ее Андрей. — К Букрееву на прием захотелось?
— Хорошо, сыночек, все поняла, сыночек, — миролюбиво ответила мама Люда и потянулась погладить его по голове.
Андрей резко отстранился.
— Оставь! Ты мне рожу разбить собиралась.
— Прости меня, сыночек, — жалобно проговорила мать, — перепсиховалась я, виновата.
— Конечно, виновата, — злобно сказал Андрей, остановить себя в бешенстве он не мог, и чем ласковее его упрашивали, чем больше уступали — тем неуклоннее он двигался к исступлению. Только беспощадный отпор мог привести его в чувство. Сам он об этом знал, а мать и не подозревала. — Ты одна во всем виновата! Пустили Дуньку за рубеж!
— Мама, — тревожно вскрикнула Настасья, изучившая уже нрав своего старшего братца, — мама, Андрюшка бесится!
— Замолчи, заморыш! — крикнул ей Андрей.
— А ты — выродок, — возразила Настя, — выродок из нашей семьи.
Андрей посмотрел на нее — и ему стало смешно… Смех сквозь злобу довольно противная штука, как чеснок с сахаром. А главное — маму Люду обидеть ему никак не удавалось, хоть плачь.
— Разбушевался шелудень, — ласково сказала она, — так завтра будет добрый день.
— И присказки твои идиотские! — закричал Андрей. — Ты мне скажи лучше, где я спать буду, где?
— С Настенькой, — глядя на него снизу вверх, ответила мать.
— Д-да? — Андрей даже задохнулся от бешенства. — Ты что, больная? Больная, да? Совсем вогнутая?
Трудно сказать, чем бы это кончилось, но тут вернулся отец.
— Что это вы? — укоризненно сказал он. — Благовестите на весь коридор. Все-таки чужая страна!
Андрей умолк и, сунув руки в карманы штанов, прислонился к дверному косяку. Штаны были те самые, голубые, «техасы» с бордовой прострочкой, которым он так радовался сегодня утром в "Саншайне".
— Отпустил машину? — как ни в чем не бывало спросила Людмила.
Она готова была вытерпеть любое оскорбление, только бы ее не называли "она".
— Ай, сама уехала, — Иван Петрович махнул рукой. — Шофер, мазурик, не стал меня дожидаться. Ну, поднимайтесь, пошли в ресторан. Не помирать же с голоду!
— Какой такой ресторан? — недоверчиво спросила Людмила.
— Шикарный! — сияя, ответил Иван Петрович. — Я заглянул по дороге. Серебряные скатерти, белые приборы…
Отец, конечно же, хотел сказать наоборот, но никто его не поправил: зачем, когда и так все понятно?
— Ну и что там есть, кроме скатертей и приборов?
— Рыба с рисом, и пахнет хорошо. Но главное, Милочка, не это. Главное, денег не берут! Питание входит в стоимость нашего содержания. Только если пиво закажешь.
— Как, как? — растерянно переспросила Людмила. — Ну-ка объясни еще раз, что-то я от переездов от этих и в самом деле какая-то вогнутая.
Иван Петрович терпеливо объяснил, что стандартные завтраки, обеды и ужины для всех постояльцев «Эльдорадо» бесплатные: содержание в гостинице иностранных специалистов — временное, по вине местной стороны, которая обязана их обеспечить жилплощадью.
Ты понимаешь, Милочка, тут такая система. Пока нам не будет предоставлена квартира, мы на полном пансионе. Только пиво в пансион не входит. Но пиво бывает редко, когда завоз…
— Ай, брось ты о своем пиве! — возмутилась Людмила. — Я ничего не понимаю, ну ничегошеньки… Зачем же нас тогда гостиницей пугали?
— Ну, мать! — воскликнул Андрей. — И бестолковая ж ты! Скажи лучше, зачем мы приволокли столько консервов?
— Отстань, — отмахнулась от него Людмила, — и ничего ты не соображаешь.
Она вскочила, метнулась к двери, выглянула в- коридор, возвратилась и встала посреди комнаты, опустив руки и повторяя:
— Что-то здесь не так, что-то здесь не так…
Вдруг она опустилась на колени и, вытащив из-под низкой кровати чемодан, распахнула его и стала лихорадочно рыться в одежде:
— Приборы серебряные, публика…
Достала черное платье с прозрачной вставочкой, посмотрела, смешно вытянув губы, как бы мысленно произнося слово «гипюр», потом со вздохом положила обратно.