***
Тесно уместившись на заднем сидении ярко-красных Жигулей-“шестерки” тетушкиного знакомца Толика — я и Светка по сторонам, мама посередине, у всех троих на коленях сумки, чемоданы удалось затолкать в багажник: мчимся на юг, обгоняя на подъеме троллейбус “Шкода”. Мама ахает и жмурится от быстрой езды, но всем хочется добраться поскорее: я сижу согнувшись, мои колени упираются в спинку отцова сиденья, хоть он и двинул его вперед. Светка и мама не такие длинные как я, зато намного шире. Толик без умолку болтает с отцом о каких-то своих гешефтах, поездках в Румынию, о “деланье денег”, пару раз даже называет его Моней... чего отец категорически не терпит. (Мама и все друзья обычно зовут его по фамилии). Двоюродная сестра успела подкрепиться фруктами, потом печеньем, теперь предлагает всем конфеты. Харьковский поезд почти не опоздал, Светка быстро вынырнула из потока приехавших и едва не подбежала к нам, торопясь обнять всех по очереди. Заключила в объятия и меня, тормоша за плечи и целуя жарким ртом. Решили выезжать без промедления: закуски со сладостями и в дороге не помеха. Все шуршат обертками, я тоже отправляю за щеку пару карамелек, и повернувшись к окошку, возвращаюсь к мыслям о Марине.
Марина – это моя девушка. Звучит странно, она ведь на самом деле мне вовсе не принадлежит, хотя она единственная моя подруга. Мы познакомились прошлым летом, когда произошла поразительная для меня вещь: я всегда вел себя нелюдимо, можно сказать – робко, никогда не приходила мне в голову мысль – закомиться с незнакомыми, а уж тем более с незнакомками. Совершенно немыслимо так запросто к кому-то подъехать и начать общение. А вот Марина со своею подругой подошли к волейбольному кружку нашей компании на пляже у озера, и присоединились. Обе высокие, загорелые, в открытых купальниках, не совсем обсохшие после озерной воды, с длинными русалочьими гривами: Марина темная, загорелая, горячая, ее подруга – худощавая блондинка нордического типа. Всей нашей компании они сразу понравились, даже девочкам; возможно, однако, что дело в моем личном восприятии. На следующий день я отправился к озеру в одиночку, и снова увидел двух девиц почти на том же месте, а увидев – не задумываясь спросил разрешения расположиться рядом. Марина настолько привлекала меня, что никогда не приходили в голову вопросы – удобно ли, уместно ли завладевать ее вниманием, и о чем говорить? Мы продолжали встречаться весь год, и всякий раз – идя к ней навстречу в толпе где-нибудь в условленном месте у выхода из метро, или у театрального подъезда, или в кафе – всегда ловил себя на том, что расплываюсь в самой широкой улыбке совершенно помимо своей воли, так легко и радостно мне становилось когда я ее видел. И она всегда улыбалась мне. Марина была настолько горяча, что рядом с ней я напрочь забывал о какой-либо неловкости. Тянуло меня к ней невероятно, и каждый раз, проводя ее домой и быстро целуясь на прощание у подъезда, я замирал при мысли что при одной из следующих встреч все не закончится поцелуями, а ими только начнется.
На прошлой неделе мы решили увидеться и погулять перед отъездом в середине сезона: я – на юг, к морю, Марина – снова на Карельский перешеек, на несколько недель у того же озера. После кино и прогулки через дворы полные зелени и летнего бриза мы поднялись в ее квартиру и обнаружили что дома никого нет. Марина успела переодеться в легкое домашнее платье, приготовила чай. С чашками в руках отправились в ее комнату, она включила негромкую музыку, мы расположились на разложенном диване. И вот мы глубоко и упоенно целуемся... Марина лежит навзничь, тонкие руки раскинуты, длинные загорелые ноги слегка разведены и вытянуты, платье распахнуто, открывая плоский по-летнему коричневый живот над белыми кружевами. Ее юная грудь тоже почти белая — полоса от верха купальника подчеркивает смуглость гладкой кожи со свежим загаром. Голова Марины с разметавшимися темными волосами (они у нее вьются что называется “мелким бесом”) лежит на моей правой руке, а кончиками пальцев левой я едва решаюсь осторожно касаться ее нежных сосков. Маринин язык метается и вращается в моем неловком рту как бешеный, гладит мой неповоротливый язык и обегает вокруг него, проникает глубоко и нежно облизывает мои губы снова и снова, я чувствую жадность ее рта и лихорадочный ритм с которым она втягивает в себя мой язык и снова обегает внутри моего рта так что забываю дышать и перед глами плывут круги. Все это время Марина тихо стонет, с каждым ее мелким вздохом тонкие пронзительные всхлипы забирают все выше и выше, как если бы ее терзала усиливающаяся боль или не хватало воздуха. На мгновение отстранившись от ее лица чтобы перевести дух (мне этого толком не удается), вижу как в ее карих глазах сквозь опущенные ресницы блестит тот самый “угрюмый, тусклый огнь желанья”… Я чувствую себя уже совершенно пьяным, моя рука скользит вдоль плоского гладкого живота и начинает проказничать ниже, массируя жесткий треугольник волос через кружевную ткань. Затем сначала кончики, а затем и все мои потерявшие стыд пальцы скользят сквозь волосы туда где совсем горячо и влажно; тут коротенькие стоны Марины становятся еще тоньше, бепрестанные всхлипы все громче. Не помня себя я уже стою на коленях на полу меж ее раскинутых ног, и прижимаюсь ртом к белым кружевам, веду обеими ладонями вдоль ее бедер наверх, чтобы убрать наконец это ажурное препятствие. Пальцы мои еще ощущают мелкие волоски на марининых ногах, когда она вдруг замолкает и, резко рванувши, садится, схватив руками мою голову. Мои ощущения, вероятно, сходны с тем как если бы я на бегу налетел лицом на столб. Спустя несколько мгновений я слышу шум движения в прихожей, и только после этого понимаю, что явился кто-то из ее родичей. «Сиди уж на полу», -- шепчет Марина нашаривая отброшенный ранее пояс платья. Запахнувшись, протягивает мне остывшую чашку, все еще полную. Лица наши пылают.