***
Следующие два вечера (работы ради воскресенья у меня не было, успели съездить в Ботанический сад до вечернего показа) я мечтал о ней. В моих воспаленных фантазиях она целовалась совсем как Марина, позволяла себе даже больше чем Света — в то время как я безудержно лапал ее, как всех прекрасных незнакомок, дразнивших меня из вечера в вечер.
Дас ист фантастиш: в комнате я теперь один.
Утром понедельника Альбина первым делом вручила мне стопку бумаги и ворох копирки, заговорив о печатании каких-то сводок. Я слушал вполуха, так захватило меня рассматривание ее персоны во всех подробностях: маникюр, белые зубы (чуть неровные, лишь самую малость), большие глаза (широко расставленные, цвета темного янтаря), и то, как еле заметно шевелится кончик носа когда она улыбается… Альбина сказала что принесет машинку ко мне на стол. Явилась спустя час (я еле отделался от занудного читателя-подростка, вручив ему несколько «Искателей») с футляром, легко подняв машинку с электроприводом одной рукой: мощная тетка. Показала — что требуется перепечатать, сегодня — но неспешно: подойдет, если я занесу готовую пачку к ней вечером, после восьми. Вот так. Мило улыбнулась и ушла. Что-то в ней напоминает породистую лошадь: никак не лицо (оно у нее вполне круглое), а скорей уж огромные выразительные глаза с длинными ресницами, большой гладкий зад, спокойная грация длинных ног.
Перевожу дыхание прежде чем постучаться. Сердце сокращается где-то в горле. Сказать ей, что недавно перенес операцию на клавикорде?
– Проходи, Борь, вот сюда, - она указывает на стул рядом со столом, и опять опирается о край столешницы настолько вплотную, что мне приходится чуть откинуться, чтобы смотреть ей в лицо. Длинные колдовские ресницы накрашены, но губы кажутся бледнее обычного: первый раз я вижу ее без помады. Духами веет сильнее и свежее, чем в конторе. Халат уже не форменный, уже не двубортный, и совсем не на пуговицах. Темный блестящий шелк, разрез заходит намного выше… Или это не халат, а кимоно? Какая ерунда лезет в голову…
– Скажи, у тебя были женщины? – тихо и спокойно. Как если бы спрашивала: умею ли я плавать.
– Нет… я их боюсь, – мне удается удержаться от жалкой улыбки
– Меня тоже боишься?
Тебя — еще больше, едва не признаюсь я, но решаюсь сказать про иное:
– Вы… ты — другая. Не знаю, как… такие красивые всегда показывают, что они особенные, что они лучше, чем остальные, а все вокруг — им не ровня… А ты так держишься, будто… сама совсем не знаешь, какая ты. Но ведь на самом деле ты знаешь.
– Может, ты в меня влюбился?
– Не знаю… Хотя: если думать, что не знаешь, то это уже значит, все же — что нет? А ты этого хочешь?
Она поднимает руку, которой до этого придерживала полу халата на колене, поправляет прическу. Едва заметно выпрямляет ногу. Очень медленно темный шелк в мелкий цветочек расходится, как занавес перед представлением, показывается белая выпуклая нога. Если сравнить с шелком она наверняка и мягче, и глаже… и теплее. Альбина чуть напрягает ногу так, что коленная чашечка перемещается выше, к обозначившимся мышцам. А где-то внутри у меня начинают прыгать радостные искорки: она, кажется, все-таки смутилась! И сейчас вот так прямолинейно показывает мне свои стати, потому что понимает, как это подействует. Конечно же она превосходно знает, какая она, и как соблазнительно выглядит. Мне даже не нужно делать вид что я сражен, потому что я… по-настоящему сражен. Но я нахожу что сказать.
– Хочешь, чтобы я тебя боялся?
– Ты… н-не знаю. Ты – славный, не куришь, читаешь все время. А что твоя Света от тебя хотела?
– Потрогать. И чтобы я ее…
– А если и мне так же захотелось?
Альбина немного подается вперед, и халат слегка расходится в стороны уже выше охватывающего его пояса. Показывает мне левую грудь с розовым соском смотрящим чуть кверху. У меня хватает смелости не смотреть исподтишка, а дать понять, что перестал видеть все вокруг, и готов любоваться пока ей не надоест. Не отрывая взгляда, севшим голосом сообщаю:
– Знаешь, у меня пропал дар речи. Вот ни слова больше не скажу…
– Но слышать меня ты можешь?
Я киваю. У нее не очень большая грудь, и кажется очень легкой — как будто ее что-то приподнимает, словно гладкий ореол вокруг соска хочет смотреть прямо мне в лицо.
– Тогда слушай. Пройди вот туда, разденься, ложись. И… ничего не бойся.