«Нормально, хозяин, — Рекс счел своим долгом приободрить меня. — Прорвемся!»
И мы поехали. Естественно, при содействии все того же Коли и его трехтонки. Анна Петровна как-то ухитрялась тасовать служебные расклады так, что машина частенько оказывалась в ее распоряжении — и это будучи на рядовой должности. Но она умела встроиться в обстоятельства.
Грузить нам с Колей пришлось рулоны рубероида — не настолько уж тяжелые, но руки все же оттянули. И я вдруг подумал, что пока отсиживался у Зотовой, ведь совершенно никаких физических нагрузок не имел! А это никак не хорошо.
И потому за рулоны я взялся с усердием, даже с азартом, стараясь по максимуму нагружать мышцы рук, плечевого пояса. И диалог у нас с Рексом на данную тему возник.
«Тренировка, брат! — мысленное произношение тоже давалось с усилием. — Вот посмотрим, что там на окраине, постараемся спортом заняться».
«Хозяин, я только и жду! Скорее бы побегать по просторам!..»
Вместе с рубероидом закинули в кузов пару мешков — с крупой и мукой. И поехали. По пути перевалили через трамвайные рельсы. Между прочим, трамвай в Пскове появился еще до революции, и действовал почти тридцать лет. Но с оккупацией работать перестал, а трамвайные вагоны немцы вывезли куда-то в качестве трофеев. А после войны этот вид транспорта в городе так никогда и не возобновили… Немного странно, но что есть, то есть.
Завеличье — западная часть Пскова, левый берег реки Великой. Традиционно слободской, полудеревенский район, предместье. Мы с Рексом, естественно, тряслись в холодном, промороженном пространстве под тентом, грелись похлопываниями и растираниями — в общем, бодрились. Поглядывая в щель между задним и боковым брезентовыми полотнищами, я видел, что мы едем уже по частному сектору. Стремительно вечерело.
Приехали, наконец. Мы услыхали, как хлопнула дверца машины, зазвучали голоса — Анны Петровны и незнакомые — потом загремели, заскрипели ворота, и Николай аккуратно въехал задним ходом во двор.
— Вылезай! — позвала Зотова. И велела: — Разгружайте.
Рубероид, понятно, хозяевам был не нужен. Выгрузили мешки с провиантом. Это, как я понял, вознаграждение хозяевам, да и нам с Рексом продукты питания. Под немецкой властью деньги мало что стоили — и оккупационные марки, и советские рубли. А вот обмен товара на товар был в большом ходу. На ту же муку на «черных рынках» можно было и мясо выменять, и соль, и керосин… А еще сведущая в делах Анна Петровна преподнесла немыслимую роскошь: холщовый мешочек с чаем. Так что презент хозяевам конспиративной квартиры был от советского подполья щедрый. Ради него можно было принять постояльца даже с собакой.
Впрочем, хозяева и без того оказались милыми радушными старичками: супруги Иван Матвеевич и Прасковья Васильевна Ручкины. И сотрудничать с подпольем они стали вовсе не из меркантильных соображений. А из самых что ни на есть сознательных. О своей родне старики не распространялись, но мне — то бишь, нам — не стоило труда догадаться, что дети их там, на Большой Земле. Кто-то воюет, должно быть, кто-то трудится в тылу… Расспрашивать об этом я не стал, но по доброму отношению к себе прикинул, что я напомнил старикам кого-то из их детей. Или внуков.
Так началась наша жизнь на новом месте. В первую же ночь мы с Рексом вышли прогуляться. За подворьем Ручкиных уже расстилалось поле, чуть поодаль — лесная опушка. Место безлюдное, ни огонька, ни звука. Луна за облачной пеленой расплылась в бледное световое пятно. Полумертвый ночной Псков тоже лежал почти весь темный, глухо, невнятно звучащий шумами редких предприятий, вокзала, автомобильных моторов… В городе действовал режим затемнения, но железнодорожный узел и ряд заводов работали: немцы побаивались действий нашей дальней авиации, при этом фронт нуждался, конечно, в работе ближнего тыла, производства и логистика не могли стоять… Ну, а в целом все это производило тяжкое, давящее впечатление: этот придавленный оккупацией город напоминал нам спящего больного человека, переживающего какие-то кошмарные сновидения.
«Как-то нехорошо, хозяин…» — немедля поделился Рекс.
«Да что ж хорошего, — откликнулся я. — Война, враги. Воюем, не останавливаемся. Ты хотел пробежаться? Давай!»
У пса переход от тревоги к восторгу — почти мгновенный:
«Да, хозяин! Бегу!» — и рванул по заснеженной равнине.
И вновь я испытал дивное чувство единения нас двоих. Словно бег зверя по снежной целине отдался во мне ощущением необычайной легкости и силы. Что-то во мне счастливо взмыло над землей, точно я тоже мчусь стрелой, рассекаю подлунное пространство, и слышу резкий, веселый, злой свист ветра в ушах.