— Так я разве спорил? Вот так и подумаешь, что в этой войне на нашей все на свете, даже бабьи сплетни. Я ж не говорю, что это плохо. Раз врагу ущерб наносим — значит, хорошо.
— А это еще и не сплетни, — добавил командир отряда.
Мне показалось, что в этом диспуте Денисов представил сторону философски-созерцательную, а Пашков — прагматичную. И не досказал то, что у него имелось за душой.
Зато комиссар воспламенился. Вспомнил молодость.
— Я ведь чуть было охотником не стал! Да. Настоящим, как Игнат Кузьмич. Да я ж его и знал по тем временам. Вместе и ходили, бывало. И на медвежью облаву тоже. Ну, оно, конечно, я уже тогда — за власть Советов, за счастье народное… И в партию вступил по Ленинскому призыву. В марте двадцать четвертого.
— Ты к чему, Николай Семеныч? Давай ближе к делу.
— А ближе к делу — конечно, пошел я по советской линии, но с тех пор на веки вечные понял: лесные края это загадка, загадка и загадка. И вообще. Не то, чтобы лес, а вообще природа, весь мир — мы его знаем так, кусочек какой-то. Процентов десять. А остальное — темна вода во облацех воздушных. Как раньше попы говорили…
— Они, паразиты, и сейчас так же говорят, — буркнул Пашков. — Ладно, суть ясна. Молодец, Крылов… То есть, молодцы вы оба с Рексом. Сегодня отдыхайте, а завтра — служба. Все по распорядку.
— Я все так же, по минно-взрывной части?
— А как же. Отправляйся к Воронову. Тут было ему одного подобрали в помощники, да он забраковал. Не годится, говорит.
— Почему?
— Таланта, говорит, нет. Я уж не знаю, какой там во взрывном деле талант бывает, но ему видней.
— Талант во всяком деле должен быть, — наставительно молвил Николай Семенович.
— Тоже правда, — согласился командир. — Ну, иди, Крылов.
И мы с Рексом направились в нашу землянку взрывников. Василий Михалыч встретил нас если не с распростертыми объятиями — характер не тот — то вполне на подъеме.
— Ну, с возвращением! А я тут без вас весь зашился… Один, как перст.
— Слышал, кого-то выделяли вам в помощники?
— Да был один. А толку что? Это ж пень какой-то. Разве что с глазами. Моргать умеет, остальное — нет.
— А кто таков?
— Да парень из местных, из деревенских. Я даже его родню малость знаю по прежней жизни. Тоже все дубины стоеросовые, как на подбор. Ну, я Семенычу и сказал: забирайте его во взвод обратно. С ружьем бегать — это он может, вот пусть бегает. А у нас же совсем другие дела. Квалификация! А у тебя что?
— Как раз квалификацию повысил.
Пришлось повторить рассказ. Особо сделал акцент на Веревкине. Парень героически погиб, что уж там. Я объяснил, что он был спецагент, поэтому так странно вел себя — был скован легендой.
— А в целом молодец. Специалист отличный оказался. И жизнь отдал за победу. Даже не задумался.
Василий Михайлович вздохнул:
— Помянули бы, да Пашков сухой закон ввел. Ну, это правильно, конечно. Ребята где-то втихомолку прикладываются, но по-крупному побаиваются. Ладно! Павшим — вечная слава, а нам, покуда живы — фрица бить, других задач нету. У начальства ты был?
— Да.
— Что сказали?
— Сегодня отдыхать, завтра — служба.
— Опять же верно. Отдыхай. Точно не скажу, но по кое-каким прикидкам думаю, что скоро акция будет. В аккурат под Новый год. Ну, там видно будет.
И мы с Рексом отдохнули, а вечером отправились на приглашение во второй взвод, к Ване с Мишей.
За это время я заметил, что в лагере народу сильно прибавилось, а порядок при этом образцовый. Чисто, прибрано, маскировочная дисциплина соблюдается, караульно-гарнизонная и хозяйственная службы поставлены на уставную ногу. Кухня, санчасть, землянки — прямо бросается в глаза, что все содержится в чистоте, видна четкая требовательность руководства.
Это мне и во взводе подтвердили, в товарищеском разговоре. Сказали, что механизм службы налажен, как во всяком порядочном гарнизоне. Что «Ястреб» на постоянной связи с Москвой. Что действия отряда строго согласованы с Генштабом и ГКО. Разумная инициатива поощряется, но никакой вольницы, пугачевщины и близко нет. Происшествий, нарушений не было. Денисов, Пашков, Самсонов не раз предупреждали: всякое нарушение дисциплины караться будет беспощадно. Грубость, а уж тем более насилие по отношению к женщинам, какого бы они возраста ни были — особенно нетерпимы. И после того памятного расстрела нарушений не было.
По мелочи случалось, конечно — сон на посту, нерасторопность, неряшливость, какие-то мелкие ссоры. Таких нарушителей немедля наряжали на усиленные работы. В результате чего дисциплина в целом на высоте.
Но не в этом даже и дело. Не в боязни взысканий. Просто все сознавали то, что в этих условиях почти как на подводной лодке: либо всем выжить, либо всем погибнуть. Ну, почти так. И потому всякие позывы и желания пришлось в себе запрессовать. Вплоть до того, что кое-что и «в узел завязать», как выразился в разговоре Мишка.