Все это знал Михаил Суворов, а сказать предстояло Егору Крылову. Я стал думать, как справиться с этой задачей. И придумал.
Приход Нового года сильно ободрил наших ребят. Настроение было приподнятое, на общее собрание на полянке собрались все, за исключением лежачих больных и несущих караульную службу.
— Товарищи! — торжественно начал Денисов. — Скоро мы будем встречать новый, 1942 год. Надеемся, что он станет для нас победным! Этот год заканчивается очень хорошо. В самых больших масштабах. Об этом мы подготовили специальный доклад. О международном положении. С ним выступит наш боец минно-взрывной группы Егор Крылов!
И меня встретили искренними аплодисментами.
— Спасибо, товарищи, — я сдержанно улыбнулся, выйдя на «сцену». — Постараюсь оправдать доверие, рассказать интересно.
«Молодец, хозяин, — похвалил Рекс, — хорошо начал».
«Спасибо, Рекс, но не мешай».
«Все, молчу».
Аудитория затаила дыхание.
И я начал. Поведал о разгроме немцев под Москвой. Сказал, что освобождена почти вся Московская область. Что такого поражения германской армии не было за всю войну, начиная с сентября 1939. Что это поражение — первая ласточка наших будущих побед. И перешел к событиям планетарным.
До декабря 1941 года США, словесно поддерживая Антигитлеровскую коалицию, сами уклонялись от участия в боевых действиях. Ну и доуклонялись: японцы нанесли такой страшнейший комбинированный удар по их базе на Гавайских островах, что на Тихом океане американский флот фактически перестал существовать. И японцы пустились захватывать все вплоть до Индонезии и Австралии. Видимо, грезя мечтами создать гигантскую Тихоокеанскую империю.
Нам же это было внезапно на руку. Австралия с Океанией нас не волновали никак, а в схватку с СССР японцы лезть трусили, помня, как им «рога поотшибали» в Монголии в 39-м. Зато США в войну вступили на нашей стороне, и на американскую помощь ГКО и Ставка очень сильно рассчитывали.
Все это моя публика выслушала на одном дыхании. Я, конечно, постарался сделать акцент не на разгроме американского флота в Перл-Харбор, а на том, что к началу 42-го года против Гитлера и его шакалов-союзников объединился весь мир.
— Но, товарищи, — перешел я к заключению, — нам предстоит еще много сражений. Нельзя расслабляться ни в каком случае. Пока не выгнали немца с нашей земли, пока не разбили его вдрызг, война не кончится. Значит — волю в кулак. Про отдых забыли, про всякие радости забыли. Только бой! Я вот для себя давно так решил. И всех к тому призываю.
Руководство осталось моим докладом довольно. Слово взял Пашков:
— Все верно сказал Крылов. Так оно и есть. Это в мировом масштабе. А я скажу про наш масштаб. У нас тут свои большие задачи. Всем надо быть к ним готовыми. И это правда — каждый пусть себя настроит на бой, бой и бой. Никакой слабости! Ни малейшей трусости — это я говорю, как командир — никому не прощу. И себе тоже.
«Это он хорошо сказал,» — не удержался от реплики Рекс.
«Согласен,» — сказал я.
Так мы и встретили новый, 1942 год, в трескучий мороз. Землянки приходилось протапливать круглосуточно, служба Якова Иваныча работала с напряжением и усердием. Со сложной задачей справлялась.
А 2 января меня внезапно вызвал командир.
В землянке у него было не то, что тепло, а попросту жарко.
— Проходи, Крылов, присаживайся.
Я сел. Алексей Васильевич тоже. Странно взглянул на меня. Странно помолчал. Я тоже молчал, но не странно. Мое тут дело солдатское: не болтать, слушать, говорить «есть».
Наконец Пашков сказал серьезно, без улыбки:
— Даже не знаю, как начать. Разговор неожиданный. Будь готов.
— Всегда готов.
— Ну, тогда ладно…
Глава 8
— Только сразу давай договоримся, — предупредил он. — Разговор честный. По душам. Идет?
— С командиром — только так, — спокойно сказал я.
— Рад, что понимаем друг друга, — здесь он улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Помнишь, я говорил, что службу начинал на границе? С собаками доводилось иметь дело.
— Помню, — не соврал я и мысленно просигналил Рексу. Тот, конечно, был неподалеку.
«Хозяин, он про нас что-то понял,» — моментально отреагировал Рекс.
И попал в точку. Одна мысль на двоих.
— Кстати, — с любопытством спросил Пашков, — а где он сейчас? Пес твой. Я уверен — где-то неподалеку.