Тем не менее, оружие я держал при себе. Наган. В кармане меховой жилетки, выданной мне Яковом Ивановичем.
Василий снял тулуп, остался в шерстяном свитере грубой вязки, подсел к столу. Невольно провел рукой по волосам.
— Ну, излагай, — спокойно сказал я.
Он кивнул. Глаза блуждали.
— Значит, так…
Успел сказать он только это. На дворе неистово залаял пес, и я заметил, как напрягся хозяин:
— Кто это там еще?
Взвизгнули петли входной двери, по сеням гулко протопали твердые шаги, распахнулась дверь внутренняя.
В комнату шагнул здоровенный мужик. На правом рукаве тулупа была белая повязка.
Глава 24
У него было красное с мороза, грубое лицо с маленькими глазками.
— Здорово, Петрович, — хрипло произнес он.
По избе пронесся запах самогонного перегара.
Василий побледнел, растерялся. Для него это был сюрприз.
Обе мои руки лежали на столе, и я себя удержал от резких движений.
— Васька! — рявкнул полицай и загоготал. — А ты чего ушел-то?
— Да у меня дела… — пробормотал Нечаев. — Я… Да вот к Григорию Иванычу зайти надо было.
— Ну и дурак, — отрезал незваный гость. — А мы того… конфисковали.
Он щелкнул себя по горлу, вновь хохотнул — и осекся. Похоже, только сейчас с пьяных глаз заметил меня.
— А это…
— А это племянник мой, — спокойно сказал Морозов. — Двоюродной сестры сын. Из деревни приехал, гостинцы привез.
Я коротко кивнул. Руки по-прежнему лежали на столе. Мозг анализировал ситуацию.
На провокацию не похоже. В самом деле похоже на пьяного дурака. Но посмотрим. Главное — спокойствие.
Полицай внимательно в меня всмотрелся. Не знаю ход его мыслей, но произнес он вдруг следующее:
— Го-остинцы, говоришь?..
Я смекнул, куда он клонит, но Григорий Петрович соображал не хуже. Словно у волшебника, из ниоткуда появилась у него в руке бутыль с мутной жидкостью.
— Тебе тоже гостинец, тезка, — сказал хозяин, вручая гостю этот сосуд.
Отказа не последовало. Даже растрогался:
— Ну, спасибо, Петрович… Да! Я чего пришел-то. Васька, тебе завтра на дежурство. В патруль. Велели передать.
Тут Василий, прежде пришибленный, ожил:
— Это как? — запротестовал он. — Да я вчера только в карауле был! И опять на дежурство⁈
— Ничего не знаю, — замотал головой предатель. — Мне замначальника сказал. — Передай, говорит, Нечаеву… А если хочешь, сам найди его. Он тебя причешет! А я побежал.
Бутылка, видно, завладела его мыслями. Григорий Петрович сработал точно.
— Не забудь! — напомнил полицай Василию и ретировался. Пес вновь проводил его сердитым лаем.
Тут-то я ощутил, как по спине побежал ручеек пота. И руки будто онемели. Украдкой шевельнул пальцами левой. Нормально. Слава Богу.
Василия от стресса всего перевернуло. Он заговорил от души:
— Н-ну, товарищи… Я думал — гроб. Уже думал — ухват вон схватить, да Гришку по башке. Хоть он и здоровый, сволочь, как бык. А уж дальше думать, чего там, да как…
Для меня это тоже стало уроком выдержки. Жестоким. Болтать об этом я не стал, конечно, но выводы сделал.
И сразу пошел деловой разговор. Прежде всего я поинтересовался, кто этот подонок Гришка. Оказалось — родился говном, и жил говном, чего и следовало ожидать. И папаша такой же был, что за копейку удавится. Снега зимой не выпросишь. А Гришка до войны был каким-то заготовителем, экспедитором, что ли. То есть всегда норовил работать поменьше, а денег хапнуть побольше… Почему не призвали? Да просто не успели. Неразбериха. Война ведь пришла на Псковщину почти сразу. Кого-то успели мобилизовать, кого-то нет. Этот как-то увильнул. Зато когда пришли оккупанты, сразу побежал к ним в холуи.
— Сволочь, — со злобой повторил Василий.
Я не стал уточнять, как сам он оказался в рядах изменников. Но, видать, что-то промелькнуло по лицу, поскольку он вдруг горячо распространился, что он не виноват, заставили — пришли, сказали, что мать убьем, сестренку изнасилуем… Девчонке четырнадцать лет, а выглядит на все восемнадцать… Зовут Катя.
Короче, пришлось идти, скрепя сердце и надеясь, что в полицейских рядах удастся принести какую-то пользу. Ну, вот случай и подвернулся.
— А сестра? — спросил я. — Спрятал?
— Спрятал, — кивнул он. — Теперь у вас.
Я сперва не понял, но он пояснил: сестру постарался отправить к родне в Тимошкино, когда деревня еще была в оккупации. Там Катя и затихла.
Напрягши память, я постарался эту Катю вспомнить, но не вспомнил. Ну, неважно. Теперь стала ясной эффективность «беспроволочного телеграфа» местного масштаба.
Этот же самый телеграф и проткнул режим секретности оккупационной администрации. Василий услыхал об этом от сослуживца Сережки: парня, в общем-то, не злого, но беспутного балабола, который живет без царя в голове, совершенно не думая, что он будет делать завтра.