Этот самый Сережка, у которого всегда язык чешется, и прошептал таинственно:
— Васька! Ты слыхал?..
И поведал, что с инспекцией должен быть зам начальника всей окружной полиции из Пскова.
Нечаев слегка поморщился:
— Конечно, он болтун, Сережка-то, но тут не соврал, я думаю. Потому что слухи потом и без него поползли. Этот черт-то хотел на внезапность взять, а кто-то в Пскове в управе продал за деньги. Ну и теперь наши…
Он запнулся:
— То есть, я хотел сказать тут, в Дедовичах начальство полицейское заранее марафет наводит…
— Так неизвестно точно, когда прибудет? — перебил я.
— Теперь известно, — оживился Василий. — Послезавтра.
— Точно⁈
— Сто процентов.
И мы погрузились в технические детали. Когда приедет, где остановится, какие подъездные пути к этому зданию… Каков личный состав гарнизона, есть ли немцы среди них.
— Неполный взвод жандармов, — сообщил Нечаев.
— Ну, это в пределах… — поразмыслил я вслух.
В целом картина складывалась в нашу пользу. Атака с эффектом внезапности, разумное численное превосходство — должно сработать. Если подойти грамотно. А это мы сумеем сделать.
Обговорили все. Нечаев ушел, а мы легли спать. Бдительности я не ослаблял, и револьвер был под рукой. На самый крайний случай — шесть вражьих трупов, седьмая пуля себе.
Такой возможности я не исключал, отчего сон был чуток. Впрочем, ничего худого не случилось. Встали затемно, позавтракали. Супруги Морозовы дали мне на дорожку немного хлеба, несколько ломтиков сала — что могли. Оснастили сани свежим сеном. Все это было неплохо. Цепной пес дружески полаял на прощание. И я погнал Дугласа знакомым путем обратно.
Рассвело. Держался легкий морозец, градусов десять. Конь бежал бодренько. Я выехал за окраину Дедовичей, взял курс на Красноселье. Дорога была неплохая, накатанная, Дуглас жеребец резвый. Прикинув всю обстановку, я решил, что засветло должен быть в Тимошкино. Граница между оккупированной территорией и нашей — вещь условная, так что… если без эксцессов.
Однако, без эксцессов не вышло.
Отъехав от Дедовичей километров пять, я услыхал встречный звон колокольчика под упряжной дугой, а чуть погодя — невнятные мужские голоса.
Навстречу мне кто-то ехал.
Оно вроде бы и ничего, хотя, конечно, лучше обойтись вовсе без встреч. Но вот голоса стали громче, отчетливо проявился их наглый назойливый тон, грубый смех… Все это были нехорошие признаки.
Я тронул рукоятку Нагана, удобно пристроенного за пазухой.
— В нашем деле, — веско учил Городков, — в идеале лучше обходиться совсем без стрельбы. Не всегда получается, это верно. И если уж пришлось стрелять, то от «взял оружие» до «выстрелил» должно быть секунды полторы. То есть, расположение оружия должно быть заранее продумано. И замаскировано, само собой.
Я до этого и своим умом дошел, но слушал и кивал, разумеется.
И вот теперь несложная мудрость работала.
Встречные сани были запряжены парой разномастных лошадей — гнедой и светло-серой. В санях ехали трое, оттуда летели хохот и мат-перемат…
И в одном из этих троих я узнал вчерашнего Гришку.
Полицаи!
Но повязок на них почему-то не было.
Увидев меня, вся троица на миг онемела, а потом кто-то заорал:
— Стой! Стой!
Оружие у этих уродов валялось на сене — Мосины и Маузеры вповалку. И вообще они были сильно поддаты. Чутье подсказало мне, что они не при исполнении, а бесчинствуют. Наверняка и мародерствуют.
Пришлось мне останавливаться, скалиться в неискренней улыбке и столь же ложно желать здоровья:
— Здравствуйте…
— А! — Гришка меня узнал. — Это же Морозова племянник. Все, погостил? Домой?
— Да, в Красноселье.
— А это еще проверить надо, — хмельным голосом вдруг объявил один из двух незнакомцев. — А ну, показывай, чего везешь?
— Что? Да ничего, — я изобразил лояльность. — Это я дяде из деревни привез подарки. А мне-то от него ничего не надо.
— Врет, — неожиданно вклинился третий. — Самогон везет. Петрович тот еще самогонщик. Будет он к нему впустую ездить!
Пьяные рожи двух других просияли. Этот третий, должно быть, был среди них самый смекалистый.
— Точно, — просипел Гришка. — А ну, давай показывай, что везешь!
— А вы предъявите документы, — отбрил его я. — Ваш мандат на право проверки.
И я встал, вышел из саней.
Трое вновь онемели — от моей наглости. Гришка обернулся к подельникам: