— Да вы не волнуйтесь, — успокоила она. — Скоро вернется Володя Беляков, тот, который привез вас сюда, и все прояснится. А пока отдыхайте, набирайтесь сил, ведь ранение у вас серьезное.
Заботливо поправив одеяло и улыбнувшись, девушка вышла из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь.
На следующее утро в палате появился высокий голубоглазый парень, которого я узнал сразу: это он помогал мне выбраться из покореженной кабины самолета.
— Здорово, летун! Как самочувствие?
Я догадался, что передо мной — Володя Беляков, тот самый, о котором вчера говорила мне Реня.
— Слыхал, интересуешься товарищами своими? — продолжал приветливо он.
— Конечно! Что с ними?
— Живы и невредимы. Командир твой, лейтенант Батенин, спрашивал о тебе, беспокоился. А о них не волнуйся — прямо от самолета еще вчера они ушли к своим. Сопровождением я их обеспечил…
Договорить Володя не успел. В коридоре неожиданно раздались взволнованные голоса, затем дверь в палату приоткрылась, и несколько женщин внесли на руках тяжело раненного полковника. У него были перебинтованы обе ноги, рука, голова.
Подежурить возле раненого вызвалась уже немолодая, седоволосая женщина в крестьянской одежде. Тихонечко придвинув табурет, она неслышно присела у его изголовья, не отводя от полковника горестного, полного сострадания и боли взгляда. Временами тот бредил то ли в беспамятстве, то ли во сне, и тогда селянка, постоянно приговаривая что-то, заботливо смачивала его лоб, густо покрытый капельками выступавшего пота, и губы влажным полотенцем.
— Потерпи, родной! Потерпи еще немного. Авось полегче станет.
С каждым часом раненых в крохотной больничке Пятевщины становилось все больше — в тяжелом гуле орудий, в грохоте танков и самолетов приближался фронт.
Не смыкая глаз, день и ночь проводили местные жительницы возле нас, забыв о делах своих, о себе, о времени. Мы принимали из их рук еду, забывались тяжелым сном, заботливо укрытые их одеялами, терпеливо сносили любую боль, когда они меняли повязки на наших ранах. А в редкие свободные минуты женщины застирывали бурые пятна крови на наших гимнастерках, соленых от пота и серых от придорожной пыли и гари. Их присутствие не давало нам упасть духом, помогало сохранить стойкость, надежду вернуться в боевой строй.
Это они под бомбами и под пулеметным огнем вражеских самолетов отправлялись в нелегкий и опасный путь за медикаментами.
В невеселых мыслях, в томительном ожидании минуло еще несколько дней. Ни для кого из нас не было секретом, что упорные бои идут уже на самых ближних подступах к Минску. Вскоре, к немалой боли нашей, город пал. А уже через несколько часов по шоссе, проходящему неподалеку от Пятевщины, загрохотали траками тяжелые бронированные машины с крестами на бортах.
Сжав кулаки, в бессильной ярости наблюдали мы из окон за бесконечной вереницей танков, тупорылых грузовиков и штурмовых орудий, ползущих на восток.
Тягостные раздумья наши были прерваны взволнованным женским голосом:
— Родненькие вы мои, спрячьте оружие, у кого есть. Не ровен час — сюда ворвутся. Тогда беда!
В дверях палаты стояла с покрасневшими от недосыпания глазами одна из наших медсестер — Мария.
— За себя, сестричка, нам не страшно, — не отрывая взгляда от окна, повел плечами раненный в обе руки лейтенант, недавно подселенный в нашу комнатушку. — Военные мы… А вот как о вас, о девушках, о женщинах, подумаешь, так сердце кровью обливается: что ждет вас здесь? С войной шутки плохи. Так что совет мой вам: уходите отсюда, пока не поздно. Все уходите, и поскорей!
Мария от неожиданности растерялась:
— Ой, да что вы такое говорите? А на кого же мы вас оставим? Вы об этом подумали? — Помолчав немного, она добавила твердо, как о чем-то давно решенном: — Никто из нас отсюда не уйдет. Ни сегодня, ни завтра. Об этом не может быть и речи!
Да, ни одна из женщин не покинула в те тяжелые дни больницу. Спокойно, без суеты и нервозности, продолжали они ухаживать за ранеными.
Наступила короткая летняя ночь. Никто из нас, конечно, до самого рассвета не сомкнул глаз.
А утром на деревенской улочке, ведущей к больнице, послышался треск мотоциклов. Сомнений не оставалось: скоро гитлеровцы будут здесь.
Вот у крыльца громко взвизгнули тормоза, потом умолкли моторы. В наступившей тишине под окнами, распахнутыми настежь, отчетливо послышалась чужая речь.
— Гранату бы сейчас! — зло процедил сквозь зубы молоденький лейтенант, не сводя глаз с двери, ведущей во двор. — Одной бы хватило.