Капитан Рубцов добросовестно прослушал пространную речь, но воспринял лишь напоминание, что «обстановка момента требует решительности» и что «в подобных случаях лучше перегнуть, чем недогнуть».
Этому принципу капитан всегда следовал неуклонно и так бы действовал, даже и не получив наставления управляющего губернией.
Но коль скоро оно было дано, то капитану осталось лишь заверить:
— Будет сделано!
Почти игривая самоуверенность, прозвучавшая в голосе капитана, покоробила Яковлева.
— Не лишним считаю напомнить вам, что в низовья Ангары мною уже посылались отряды. Капитана Валюженича, поручика Вейса, штабс-капитана Нарбута.
И тогда Рубцов в первый раз позволил себе усмехнуться.
— Отряд капитана Рубцова будет последним, посланным вами в эти благословенные края.
Усмешка делала смуглое горбоносое — и без того недоброе — лицо капитана поистине зловещим.
Управляющий губернией имел все основания надеяться, что мысль его о необходимости единомыслия всех слоев населения усвоена прочно и будет внедряться с должным усердием.
— Ну что? — заранее хмурясь, спросил капитан Рубцов.
Адъютант отряда, молоденький прапорщик, с лицом, обожженным непривычными солнцем и ветром, пожал узкими плечами.
— Ничего. Ни слуху ни духу.
— Хоть кто-нибудь есть в этой чертовой глуши! — закричал капитан и отвернул лицо, сердито зажмурясь.
Он сидел на низко спиленном пне у самого костра, и сменивший направление порыв ветра обдал его клубами едкого дыма.
— Мужик один, пни корчует на поляне.
Рубцов резво вскочил на ноги.
— А вы говорите, ничего! Где он?
— Там, — адъютант небрежно махнул рукой.
Капитан смачно выругался.
— Детство и отрочество! Станет он там дожидаться.
— Я оставил с ним ефрейтора Куркина.
— Сразу надо было сюда вести, — уже отходя, сказал капитан.
— Далеко это?
— Полверсты, не более, — доложил адъютант.
— Тогда нечего время терять. Эх вы, младенчик! — развеселился капитан. — Ни слуху ни духу. Да это и есть партизан, связной или лазутчик. Это мы сейчас узнаем, кто он. Барсуков!
Молодцеватый фельдфебель вырос, как из-под земли. Вытянулся в струнку.
— Слушаю, господин капитан!
— Трех человек со мной! Остальным быть начеку! Прапорщик, ведите!
Давно не езженая дорога отвернула влево от тракта, полого спускаясь в распадок.
Неглубокие колеи почти перекрылись стебельками ползучей курчавой травы, наступавшей с обеих сторон. И только посредине между ними осталась землистая выбитая копытами тропка, негусто присыпанная ржавой хвоей и сухими выцветшими листьями.
Березы и осины, сосны и лиственницы росли в этой веселой тайге вперемешку, плотно зажав дорогу. Местами ветви смыкались, образуя над головой зыбкий, просвечивающий голубизною свод. Между стволами деревьев буйным подшерстком разрослись кусты и высокие травы. Багровые цветы иван-чая пиками торчали над плотной зеленой стеной.
«Глухомань! Самое партизанское логово!» — с подступившим снова раздражением подумал капитан.
Он ходко шел по желобочку тропы, постегивая березовым хлыстом по хорошо начищенным, но припудренным пылью сапогам, успевая сбивать носком красные и желтые шляпки привольно разросшихся сыроежек. Для этого ему приходилось иногда то укорачивать, то удлинять шаг, но он делал это ловко, в темпе, не сбиваясь с ноги.
Затем его внимание привлекли крупные синие колокольчики. Этим цветам пора уже отошла, но здесь, в затененной чаще, они еще доцветали, и чем ниже уходила дорога в распадок, тем гуще росли они по обочинам.
Капитан занес хлыст и резким круговым движением, как рубят лозу на ученье, пересек хрупкий стебелек цветка. Шедший позади низкорослый белобровый солдат едва успел отскочить, увертываясь от мелькнувшего в воздухе хлыста.
— Есть!.. Есть!.. Есть!.. — приговаривал капитан, ссекая один за другим синие колокольчики.
На пятом или шестом промахнулся.
Обернулся и процедил сквозь зубы:
— Не уйдешь!
И ссек повторным взмахом.
Ефрейтор Куркин, завидя вышедшего на поляну капитана, проворно вскочил. У мужика, сидевшего рядом на вывороченном из земли пне, не нашлось должной прыти.
— Встать! — стегнул капитан окриком.
Мужик послушно вытянулся. Потом, словно спохватившись, заплевал недокуренную цигарку и, бросив на землю, растер ногой, обутой в порыжелый разношенный чирок из самодельной юфти.