Сотни и тысячи этих победно ликующих возгласов сливались в одно, образуя могучий голос реки.
Глухой, грозный, устойчиво постоянный гул заполнял до краев ночную долину, по узким распадкам взбирался в горы и растекался по окрестной спящей тайге...
Маленький отряд Сергея Набатова, преодолев крутой перевал, спускался к реке. Шли медленно, по извилистой, мало нахоженной тропе. У каждого нелегкая ноша. Несли на плечах оцинкованные жестянки с патронами. Корнюха Рожнов, прихрамывая, волочил за собой «максима». Палашка тащила на спине большой узел с посудой и кухонной утварью.
Идущий впереди Санька Перевалов запнулся за поваленную поперек тропы лесину. Остановился, с легким матерком потирая ушибленное колено.
— Убился? — спросил Сергей.
— Кости целы, — ответил Санька, — сейчас отойдет.
— Присядем малость, — сказал Сергей. — Санька ногу разбил.
— Говорил, пусти меня передом, — укорил Сергея Семен Денисыч, — Ночью по лесу надо ходить осторожно.
— За тобой еще неделю проплетешься! — огрызнулся Санька.
— А тебе все прыг-скок... Молодо-зелено!..
Сели на повинную в остановке лесину, сняли оттянувшие плечи винтовки и берданки. Палашка даже сапожки скинула — пусть отдышатся ноги. Угостились из мирского Денисычева кисета ядреным самосадом.
Курили молча, думая каждый о своем...
Сергей думал о жене и сыне, которым и невдомек, что он так близко от них... Кузька, понятно, спит, набегался за день... завел уж, наверно, новых друзей-приятелей... в его годы жить легче... а поди соскучился по отцу... А Лиза, неспокойная душа, наверно, и ночью томится. Когда его нет, и спит одним глазом, а потом весь день ходит смутная... Нелегкая ей досталась доля... не по ее силе... Надломило душу... совсем другая стала... А когда-то в девках первая была плясунья и певунья... Вот и сейчас не на радость ей эта нечаянная встреча. Радость короткая, а боль от новой разлуки — надолго... Может, и не показываться?.. Нельзя!.. Кабы знать, увидишь еще их или нет?.. Так ведь про то никто не знает...
Старик Денисыч думал о том, что способная выдалась ночь — темная и тихая. Как по уговору. Только такая нужна. В ветреную, особенно ежели низовик дует, и не думай выходить на реку. А светлая ночь — того хуже. С такой жидкой силой только и спасенья, что проскочить неприметно.
У Саньки Перевалова мысли расходились надвое. В бугровском отряде друзья-товарищи, лихие ребята... И дела впереди веселые, большие дела. Не сонных милиционеров давить!.. Одна досада — пушки остались в заводском пруду! Сильно бы сгодились они в отряде... Удивили бы Бугрова: «Принимай артиллерию!» Все бы рты поразинули... Ну да это от нас не уйдет. Вышибем беляков из Братского острога, а там до завода рукой подать... Другая забота заедает... как там с Палашкой обойдется?.. Однако, промашку дал, склонился на ее слезы... Не след было откладывать... Сказать прямо: живы останемся — мужем-женой будем... А коли сложим головы, по крайности, взяли свое от жизни сполна... Не зря сказано, не оставляй на завтра, что можно сделать сегодня...
И Палашка вернулась думами к трудному ночному разговору с Санькой.
Она не корила себя за свою строгость, за то что не дала воли сердцу. Нет, она поступила правильно. Не за этим пошла в отряд... И приведись опять такой случай, так же поступила бы... так же... Но сердце не хотело мириться с постной правдой рассудка... Счастье, нехитрое бабье счастье, рядом, рукой дотянуться можно, а ты его от себя гони!.. Ну вот, угнала, а вернется ли?.. Придет ли такое время, что не надо самой супротив себя идти?..
Если Палашка и Санька думали друг о друге, то Корнюха думал о них обоих.
Его тоже тревожило, как обернется Палашкина судьба среди новых, незнакомых людей. И в то же время он тешил себя надеждой, что теперь, когда Палашке особенно будет нужна верная рука, на которую можно опереться в нужде, он снова станет ближе к ней, она наконец поймет и оценит его...
И так каждый из девяти человек, сидевших на поваленном бурей шершавом стволе лиственницы, думал о чем-то своем...
Светлячки цигарок один за другим гасли, но никто не поднимался. Сладко ныли натруженные долгим переходом ноги, и лишняя минута отдыха не была лишней.
— Ишь, гудит! — сказал, обрывая общее молчание, Лешка Мукосеев.
— Сила... — задумчиво произнес Семен Денисыч, — большая сила!
— Не так уж большая, — возразил Санька Перевалов. — Большая, так разобрала бы по камешку весь порог.
— До чего же ты скор на слово, — сказал Семен Денисыч. — У самой горловины бывал?