— Здесь, однако, не шибко ждут гостей, — сказал Набатов и, прищурясь, посмотрел на Брумиса.
— Мы не гости, а хозяева, — возразил Брумис, подошел к узкой калитке, врезанной в полотнище широких ворот, и постучал настойчиво и громко.
На первый стук никто не отозвался. Брумис постучал еще громче.
Послышались медленные шаркающие шаги, лязгнул засов, и калитка приоткрылась ладони на две — больше не дозволяла предосторожная цепь.
В щель можно было разглядеть половину заросшего сивым волосом старческого лица.
— Кого надо? — неприветливо спросил старик.
— Открывай, дед! — приказал Брумис.
— Кому открывать-то... пошто?... Хозяина нету. Пускать никого не велено.
— Открывай, пока добром просят! — прикрикнул Петруха.
— Обожди, — остановил его Брумис. — Я комиссар партизанского отряда, — сказал он старику. — Приказываю открыть!
Старик, видимо, раздумывал, как поступить...
Брумис начал уже терять терпение.
— Открой, дядя Хрисанф! — распорядилась какая-то женщина.
Голос, молодой и звонкий, прозвучал откуда-то сверху.
Когда калитка распахнулась, Брумис и стоявшие за ним Сергей, Петруха и Липатов увидели в раскрытом окне второго этажа девушку в светлых кудряшках.
Она тут же скрылась и через минуту выбежала на крыльцо.
— Проходите! — сказала она.
Но старик, словно стараясь исправить свою промашку, стоял у самой калитки, как бы загораживая дорогу, и угрюмо глядел на непрошеных гостей.
— Ты кто тут, дед? — спросил Сергей.
Старик перевел на него мутные глаза.
— Знамо кто, работник.
— Какой уж там работник, — сказала девушка с кудряшками, — так живет, из милости.
— Из милости... — проворчал старик, — ваша милость... — и, махнув рукой, удалился, сердито бормоча себе под нос.
— А вас как звать, дамочка или барышня, не знаю, кто будете? — спросил Липатов.
— Крестили Софией, — бойко ответила Сонечка и премило улыбнулась Брумису, точно определив, что он здесь самый главный.
— Нам нужен владелец этого дома, — сухо сказал Брумис, не обращая внимания на Сонечкины авансы.
— Папы нет дома.
— С Рубцовым, поди, пятки смазал! — заметил Петруха.
Сонечка вспыхнула.
— Вовсе нет! Он... в Иркутске... в клинике, у него тяжелая операция. И мама с ним. И вообще он в политику никогда не вмешивался.
— А вы, барышня?
Сонечка твердо выдержала насмешливый взгляд Сергея.
— А я вмешалась. Вчера и сегодня утром делала перевязку вашему командиру.
Сергей посмотрел на Петруху.
Тот утвердительно кивнул.
— Это действительно. Перевязывала.
Сонечка могла бы еще сказать этому недоверчивому и насмешливому блондину, что она собиралась следовать с отрядом и даже просила командира Вепрева взять ее с собой, но предпочла не упоминать об этом.
Пренебрежительный отказ Вепрева ее оскорбил. Точнее сказать, Вепрев, отказавшись от общества и услуг столь милой девушки и заботливой сиделки (вот уж Рубцов так не поступил бы!), настолько упал в глазах Сонечки, что она дала себе слово не только не сожалеть о нем, но решила просто вычеркнуть его из памяти.
Этот блондин — Сонечка, конечно, успела тщательно всех рассмотреть — определенно недурен собой и, наверное, окажется более культурным и внимательным.
— Следовательно, сейчас владелица этого дома вы? — уточнил Брумис.
Сонечка пожала плечиками.
— Если хотите, да.
— В таком случае предлагаю освободить дом. Он нам нужен.
— Пожалуйста, пожалуйста, — испуганно заторопилась Сонечка, — только, товарищ комиссар... — пухлые ее губки мелко задрожали, — куда же я... мне некуда деться... неужели я вам помешаю... Я училась на курсах сестер милосердия... и может быть...
— Пусть живет, — сказал Сергей, испугавшись, что сейчас она заплачет.
К вечеру следующего дня прибыли все делегированные на съезд представители отрядов и волостей. Последним приехал делегат от партизанского отряда Чебакова. Как и предполагал Сергей, делегатом этим был Васька Ершов.
Состав съезда оказался несколько разнородным.
Вечером, накануне открытия съезда, к Брумису пришел делегат Мухинской волости Красноштанов.
Брумис не сразу признал его. Красноштанов снял свою не по годам роскошную бороду, и резко обозначившийся подбородок придавал его строгому лицу твердое, даже жесткое выражение.