— Ты тут, как я понимаю, самый партейный, — сказал он Брумису. — Вот, значит, давай соображать. Со всеми делегатами познакомился?
— Познакомился, — ответил Брумис, не догадываясь еще, куда клонит мухинский делегат.
— Ну и как?
— Пока могу сказать одно, — осторожно ответил Брумис, — на словах все за советскую власть.
— А на деле?
— А на деле увидим.
— Вот то-то, что увидим, — с неудовольствием повторил Красноштанов. — Не поздно ли?
Видно было, что невозмутимость Брумиса ему не по душе.
— Не заходи сбоку, — сказал Брумис. — Говори прямо, что тебя тревожит?
— С Митрофаном Рудых разговаривал?
— Больше, чем с другими. Это местный товарищ.
— Не торопись товарищем признавать.
— Что ты меня, как охотник зверя, скрадываешь! — рассердился наконец Брумис. — Вот уж сибирская таежная привычка, вокруг да около! Известны тебе враждебные дела Митрофана Рудых — выкладывай прямо!
— Кабы известны были!
— В чем же дело?
— А в том, что волк — зверь и лиса — зверь. Так вот, Митрофан Рудых — это лиса. Любой след хвостом заметет. Он при всех властях хорош. При колчаковской власти председателем волостной управы был, а сейчас в волостном исполкоме членом состоит. И вот видишь, на краевой съезд попал.
Брумис задумался.
— А это ты точно проверил, насчет председателя управы?
— Надо мне проверять! — зло усмехнулся Красноштанов. — Он меня самолично материл и в холодную посадить грозился.
— За что?
— Недоволен был моим поведением.
— А точнее?
— За распространение вредных слухов. Каких? Про шиткинских партизан знакомым мужикам рассказывал.
— Так это скорее говорит в его пользу, — возразил Брумис. — Он мог не материться, а просто выдать тебя карателям.
— Я же тебе поясняю: не волк, а лиса. У нее из норы всегда два выхода.
— Возможно, ты и прав, — согласился Брумис. — Но у нас нет никаких оснований дать ему отвод. Те, кто доверил ему быть делегатом, прежде нас с тобой знали, что он бывший председатель управы.
— Я не про отвод. А к тому, что за ним строгий глаз нужен.
Брумис улыбнулся.
— И у тебя, и у меня даже по два глаза. А ты знаешь, — сказал он после короткого молчания, — меня, пожалуй, больше беспокоит чебаковский делегат.
— Это в папахе с красной лентой который?
Брумис кивнул.
— Нет! — Красноштанов пренебрежительно махнул рукой. — Гром от него может быть, а молонья не ударит. От кого если будет беспокойство — это от Митрофана. Все эти Рудыхи одного корня, буржуйского. Этому дому хозяин тоже Рудых. Это тебе известно?
— Известно. Такой дом и выбирал.
Красноштанов глянул на него с недоумением.
— Как же это понимать?
— Очень просто. Сила есть — бери быка за рога!
Первый, каменный этаж своего дома Иннокентий Рудых приспособил под лавку. Судя по не выветрившимся еще запахам, торговали здесь самыми разнообразными товарами, начиная от бакалеи и гастрономии и кончая шорными изделиями и колесной мазью. Остались только запахи — товары хозяин предусмотрительно вывез загодя.
— Об нас позаботился, — сказал Петруха Перфильев, — чтобы не таскать, не ломать хребтину.
Полки и прилавок выдрали и вынесли на задворки. В опустевшей просторной комнате поставили стол, застлали его кумачовой скатертью, занесли несколько длинных лавок.
Брумис от имени и по уполномочию Военно-революционных советов партизанских отрядов Бугрова и Вепрева объявил краевой съезд открытым.
Согласно решили избрать президиум в составе председателя, его товарища и двух секретарей.
Но когда стали называть кандидатов в председатели, сразу обозначился разнобой. Почти у каждого была своя кандидатура. На пост председателя выдвинули восемь человек, половину от числа всех присутствующих делегатов. И хотя за Брумиса голосовали представители всех партизанских отрядов, больше голосов получил член Больше-Илимского исполкома Митрофан Рудых.
— Говорил я тебе, — сказал Красноштанов Брумису, когда Митрофан Рудых, раскланиваясь на все стороны и внимательно оглядывая всех маленькими, глубоко запавшими глазами, прошел к столу.
— Пока ничего страшного, — ответил Брумис, но с этой минуты уже не спускал глаз с председателя.
Заняв председательское место, Митрофан Рудых заметно преобразился. Развернулись плечи, и сутулая фигура стала представительней и словно даже выше. На широкоскулом лице с жидкими вислыми усиками утвердилось выражение особой значительности. И только быстро бегающие монгольского типа глаза выдавали его взволнованное состояние.