— Чёрт их знает, сунешься куда-нибудь и в самом деле свернут голову. Партизаны — народ отчаянный, им не попадайся. Пусть полицейские рискуют, им все равно терять нечего.
С этого дня Щербань стал часто бывать в Крымке. Каждый день, а то и по несколько раз на день, крымские жители видели начальника кумарянской полиции в селе. Он появлялся то на двуколке, то пешком, то верхом на вороном жеребце.
— Что-то зачастил к нам Щербань, — замечали крымчане.
— Кто его знает, может жениться задумал, невесту ищет.
— А может и другое что, чужая душа — потемки.
— Это верно. Да еще такая душа, как у Антона.
Одни поговаривали, что теперь он старшим над всеми начальниками полиции назначен. Другие утверждали, что Щербань разнюхал в Крымке что-то насчет партизан. Но сквозь разные разговоры упорно пробивался слух, будто Антону стало известно, что в селе скрываются партизаны и орудуют будто бы вместе с крымскими хлопцами.
Последнему слуху крымчане верили только наполовину, ибо большинству отцов и матерей и в голову не могло придти, что их смирные, хорошие ребята занимаются такими страшными делами.
Сами же комсомольцы-подпольщики знали, что Щербаню откуда-то известно о существовании в Крымке подпольной организации.
Подпольный комитет «Партизанской искры» узнал об этом от Дмитрия Попика, подслушавшего разговор своего отца с Антоном.
Это случилось так; недавно Мите понадобилось полезть на чердак хаты, где у него хранились некоторые вещи. Он часто туда лазил. Дома, на этот раз, кроме него с отцом не было никого. Митя незаметно вышел из хаты и тихонько взобрался по лестнице на чердак.
— Дома есть кто? — послышался знакомый хрипловатый голос. Это был Антон Щербань.
— О, редкий гость! — отозвался из хаты отец. — Заходи!
— Я на минуту к тебе, дело серьезное есть.
— Проходи, садись.
— Что же садиться, угощать, наверно, нечем?
— Угощение для доброго человека всегда найдется. — Хозяин сходил в комору и принес бутылку мутноватого самогона.
— От Покрова осталось, — объяснил Никифор, наливая себе и Антону по полному стакану.
Не спеша вытянули самогон, беззвучно поставили стаканы.
— Закусывай.
Антон взял соленый огурец, разрезал вдоль, смачно хрустнул.
— Дело к тебе такое…
— Что же, за чаркой и дело делать не мешает, — ухмыльнулся Попик.
Оглядев исподлобья хату, взглянув на печь, Антон прислушался и спросил:
— В хате никого нет?
— Один я.
— А Митька где?
— Ушел куда-то.
Митя, услышав, что разговор идет о нем, осторожно подкрался к самому краю чердачного отверстия. Дверь из сеней в хату была полуоткрыта, и Дмитрию не только слышно, но и видно было все. Антон сидел, опершись локтями о стол, и звучно жевал огурцы.
— Я насчет сынка твоего зашел поговорить.
— Что же такое?
— Погано дело получается. Человек ты, вроде, в заслуге, на виду у начальства, а вот сынок-то тебе все портит.
Отец как-то весь напрягся, выпрямился. Тревога охватила его. Уж раз полиция начинает глаза колоть сыном, стало быть, в самом деле что-нибудь есть.
— Плохо смотришь. Я тебе, Никифор, по-свойски говорю, потому что уважаю, как хозяина хорошего и своего человека.
— Понимаю, спасибо.
— Сынок твой якшается с отпетыми бандитами на селе. От этого может выйти тебе большая неприятность. Ты сам знаешь, что на селе творится. И все это дело, должен тебе сказать, без крымских не обходится.
— А может, и в самом деле Савранские? — слабо возразил Попик.
— А я тебе говорю, что местные. Мне доподлинно известно, что в Крымке или в Катернике, — он понизил голос, — установлен радиоприемник. Москву слушают.
— Не может быть! — всплеснул руками Никифор.
— А откуда все село знает, что на фронте делается? Святым духом, что ли? А листовки Николай угодник выдумывает?
— Батюшки! — качал захмелевшей головой Никифор.
— Вот то-то оно и есть… Я затем к тебе и зашел. Сын твой известен по селу, как конструктор, изобретатель там разный. Об этом и жандармерии известно. Так вот, он, по всей видимости, должен знать, где этот чёртов приемник находится.
— Это Митька? Господь с тобой!
— Да уж бог богом, а факты фактами. И я тебе, Никифор Федорович, скажу по секрету, это добром не кончится. Начальство сильно недовольно, и как бы не вышло беды. Я слыхал, что если не прекратятся безобразия, все село будет снесено под корень.
— Помилуй бог, — перекрестился Попик.