— Ну, Парфентий, будь здоров, до свидания, — и по-ребячьи, сразмаху шлепнул маленькой шершавой ладошкой по раскрытой ладони Парфентия.
— Спасибо, Василек. Привет там от нас передай, скажи, что крымские хлопцы не подведут.
Выйдя на дорогу, мальчик внезапно преобразился. Меньше ростом, сгорбленный, он побрел прежней походкой нищего, забитого, жалкого существа, придавленного своей тяжелой долей. И до Парфентия донеслось щемящее сердце:
— Подайте христа ради хлебушка или картошечку…
Парфентий торопливо вбежал в хату, напевая:
— Раскинулось море широко, А волны бушуют вдали…
Мать радовалась, когда он пел, поэтому она, улыбаясь, спросила:
— Что это ты развеселился, сынок?
— Не все же скучному быть, мама… Надо когда-нибудь и повеселиться человеку. Верно, тату?
Он хитро подмигнул отцу.
— Правильно, сынку, нечего нос вешать.
Мать взглянула на мужа и на сына и с легкой, нарочитой укоризной заметила:
— Все ты от меня скрываешь, сынок.
— Ни капельки, мама. С чего ты взяла?
— А что это за хлопчик был?
— Нищий. Ты же сама видела.
— Нищий. А что он дал тебе? — подступала мать.
— Он мне? Это я ему дал коржик.
— Не хитри. Он что-то сунул тебе в руку.
— Ничего.
— Бумажку какую-то. Я сама видела в окошко из кухни.
— Тебе показалось, мама.
— Не вмешивайся, мать, — вступился Карп Данилович, — записка от дивчины. Видишь, как хлопец обрадовался, аж покраснел. — Отец одобрительно улыбался.
Лицо Парфентия действительно рдело от волнения.
— Пусть ходят больше хлопцев и девчат, пусть, а то со скуки помереть можно.
И заговорщицки подмигнув сыну, отец добавил:
— Он, как батько, не любит в тишине да в скуке жить.
Оставшись один в хате, Карп Данилович сел на лавку и, опершись локтями о стол, с волнением слушал, как на кухне пел Парфентий, вкладывая в слова: «Товарищ, мы едем далеко, подальше от нашей земли», какой-то свой, затаенный смысл.
Глава 17 СЕРЕБРЯНАЯ ПОЛЯНА
На другой день Парфентий попросил у матери новую рубашку, торопливо оделся.
— Собери что-нибудь поесть, мама.
— Куда ты собираешься?
— К дяде Ивану Беличкову нужно зайти, он обещал подбить мне подметку, оторвал вчера.
Наскоро поев, Парфентий спустился огородом к речке. Не чуял он, как ноги несли его по влажной траве вдоль берега. Настроение было приподнятое и подмывало запеть любимую песню. С трудом сдерживался он, чтобы не разнести по берегам Кодымы её слова:
А волны бегут от винта за кормой, И след их вдали пропадает.Потом берег, лес и, наконец, вот она, в двух шагах от него, — заветная, милая сердцу поляна. Ласково оглядел Парфентий знакомые с детства густые заросли орешника, молодые вербы, хороводом стоявшие вокруг. Теперь все это утеряло свои живые, яркие краски лета, выцвело, поблекло, помертвело. Густая высокая трава, что летом пестрела ковром, поржавела и приникла к промокшей земле. Молодые вербы, окаймляющие поляну, растеряли нежно серебристую листву и стояли понуро, будто стыдясь своей осенней наготы.
Серебряной поляной крымские школьники называли полянку в лесу за рекой в километре от Крымки. Это была небольшая прогалина в чаще леса, окаймленная молодыми серебристыми вербами. Еще задолго до войны этот живописный уголок облюбовали хлопцы для репетиций пьес, которые ставили тогда. Ребята любили глухой уголок. Часто отдыхали и веселились они здесь в свободное время.
В дни войны о серебряной поляне редко вспоминали. Без отцов, старших братьев трудно было управляться в колхозах. В короткие, свободные от работы минуты каждый бежал в школу, чтобы послушать по радио сводку. Этим только и жили, это только волновало сердца.
С первых дней оккупации о поляне, казалось, забыли. Молодежь, измученная за день на работе, забивалась по хатам. Позже, когда комсомольцы вступили на путь борьбы с захватчиками, они вспомнили о серебряной поляне. Вновь загудела она молодыми голосами. Но теперь уже не пьесы и не страницы романов стали предметом внимания и обсуждения хлопцев и девчат. Иное волновало собравшихся. Тайно, с большой осторожностью, сходились бывшие школьники на серебряную поляну и читали листовки, сводки Совинформбюро, сброшенные на поля советскими самолетами.
Выбрав открытое местечко между плотных кустов, Парфентий осмотрел поляну кругом. Лес жил своими особыми звуками и шорохами. Даже в глубокую осень, когда, казалось, все живое попряталось, притаилось, в его оголенных поределых зарослях не прекращалась кипучая жизнь. Пронзительно трещали сороки, перелетая с ветки на ветку, нежно посвистывали синицы. Где-то неподалеку звонко стучал дятел, изредка потрескивали сучки под лапками проворных, невидимых зверьков.