— Что ты там увидела? — допытывались подруги.
— Ничего. Я просто… вспомнила… — невнятно проговорила Соня.
— Давай, давай, русски! — горланили конвоиры, продолжая вышвыривать девушек из вагонов.
Вскоре вся насыпь вдоль вагонов пестрела разноцветьем девичьих платков.
Крича и ругаясь, конвоиры выстраивали девушек строго повагонно, раздавали лопаты и гнали вперед. Там, от самого паровоза, на несколько сот метров длиною, бугрился вдоль линии снежный занос.
Солдаты отмеривали шагами участки и расставляли девушек на расчистку пути. Шнелль![16] Давай, давай! — Бистро!
Солдат подгоняла война, девушек торопили солдаты. Они выгаркивали в подшлемники весь запас русских и немецких ругательств. Немцы нервничали. Утерянная надежда на легкую победу на востоке порождала отчаяние, а отчаяние влекло за собой злобную нервозность и лихорадочную спешку во всем. Да и не зря нервничали солдаты вермахта. Под Москвой советские войска разбили их лучшие отборные дивизии. Пришлось остановиться, а затем с крупными потерями откатиться назад. Страшно подумать обо всем этом.
Но девушкам некуда торопиться. Куда спешить им? И зачем? Позади, за многоверстной снеговой далью остались родные села, города, а в них матери, братишки, сестренки малые. И кто может сказать, придется ли вновь свидеться и от радости, или от горя лютого, неуемного, упасть на грудь материнскую и горько зарыдать. — «Эх, маменька моя родимая! Изнурили меня там на чужой стороне, в неволе. И не видела я светлого дня. В глухой тоске считала я дни, часы, минуточки. В снах тревожных виделась ты мне, родная сторонка! Душа моя изныла по тебе. И кто может сказать, придется ли вновь, как прежде, выйти рано поутру с песней в степь, где весенним цветением распускалась жизнь, где все мило сердцу, где каждая травиночка слаще меду».
Конвоиров пробирает мороз.
— Давай, давай! — ревут они озверело. Им кажется, что виноваты во всем вот эти девушки, которые так медленно расчищают им путь на родину. Ведь там у каждого есть семья, жена, дети. А главное — в доме тепло. Отогреться бы за все время! В этой проклятой России промерзают кости.
— Бистро!
Летят под откос искристые клубы снега и, падая, рассыпаются. Колючая пыль взвивается и обжигает лица.
Нетерпение конвоиров растет с каждой минутой, с каждым броском лопаты. Они подталкивают девушек, остервенело ругаются.
Солнце на горизонте краснеет, касаясь краем своим вершины дальнего холма.
К концу подходит работа. Впереди, в розовых солнечных бликах сверкают уже расчищенные рельсы.
А мороз все крепчает. Коченеют солдаты, бегают по шпалам. Нетерпение охватывает их.
— Бистро, бистро! — исступленно кричат они, машут руками, бегают взад-вперед или скачут на месте.
Будто в розовую пену падают на сугробы большие снежные глыбы.
— Ой, девчата! — вдруг вырывается у Сони отчаянный крик. Падает из рук лопата.
Подруги тесно обступают Соню. С девушкой что-то случилось. Почему большие серые глаза ее полны слез?
— Что с тобой, скажи? — теребят девушки.
— Ой, подружки, больше сил моих нет молчать.
— Эй! — обрывает пробегающий мимо солдат, и все принимаются за работу. Солдат уже далеко. Соня, бросая лопату за лопатой снег, взволнованно говорит:
— Смотрите, вон внизу, в долине, село. Видите?
— Ну, ну?
— В этом селе я родилась, прожила все детство. Это село называется Катеринкой. Там и сейчас живет моя бабушка Федора. А рядом, по ту сторону речки, другое село. Это Крымка. А вон там, на самом краю этого села, большие белые дома, это школа. В ней я училась в первом и во втором классе. Понимаете, девчата? — Голос Сони дрогнул. Она проглотила подступивший к горлу тяжелый комок.
Подруги понимают Соню. На сердце каждой сонино горе легло, как свое собственное.
— Работа, работа! — заревел подошедший конвоир. И девушки, окружившие Соню, взялись за работу только для отвода глаз. Каждая из них была поглощена своим большим горем от разлуки с родной стороной, с дорогими людьми. Но сонино горе заслонило сейчас все. У них все это было уже позади, невидимо. Здесь же, у Сони на глазах, открылась и кровоточила свежая рана. И каждой в эту. минуту хотелось чем-то помочь, как-то, хоть в малой степени, облегчить горе подруги.
А Соня, бросая тяжелые глыбы снега, горячо говорила:
— Вот бы, девчата, обратиться в пташку малую и улететь бы туда, к бабушке в Катеринку. И почему это только в сказках возможно?