Поправив сползающее одеяло у мирно сопящей в подушку супруги, спешу умываться. Вот места не столь отдалённые у меня самые настоящие, с текущей из начищенного медного крана холодной и горячей водой, чугунной ванной, фаянсовой раковиной, и чудом отечественной технической мысли - унитазом со сливным бачком. На бачке для форсу - серебряная цепочка.
Из зеркала на меня смотрит невысокий, но крепкий человек средних лет. Белёсая щетина на морде немного портит вид, но это дело поправимое. А так нет ни красноты в глазах, ни мешков под ними, ни общей опухлости. На здоровье, слава Богу, жаловаться грех - печень не болит, в селезёнке не колет, желудок не беспокоит, радикулит отсутствует. И даже, как недавно заметил, вздёрнутый нос начал выправляться и слегка увеличиваться в размерах. Если так дальше пойдёт, придётся перечеканивать монеты с моим профилем, иначе на улицах перестанут узнавать. Шучу, конечно...
Так, а где у меня зубная паста? Да-да, не привычный порошок, а полужидкая масса, состоящая из толчёного мела, толики соды, мёда, отвара лекарственных трав и какой-то дряни, не дающей всему этому засохнуть. Вкусно, между прочим! Только щётка тяжёлая - мерзавцы-ювелиры решили, что государю-императору невместно пользоваться костяной или деревянной, и сделали её из золота. Щетина, правда, обыкновенная свиная.
Бритву этим вредителям не доверил - тульские оружейники на заказ отковали из обломка турецкого ятагана не хуже, чем сделали бы в Золингене. Кстати, а сейчас так кто-нибудь по металлу работает? Надо среди пленных поискать, а то Лопухина просила хороших и недорогих мастеров. Тут уж куда как дёшево обойдётся.
- Веди, Будённый, нас смелее в бой!
Во время бритья почему-то всегда напеваю этот марш. Поначалу цирюльники очень удивлялись. Сейчас удивляться некому - разогнал эту шайку-лейку, оставив трёх парикмахеров для жены и дочерей. А уж с собственной щетиной справлюсь самостоятельно. Тем более не люблю, когда у горла орудует остро заточенной железякой совершенно посторонний человек. Кутузову бы доверился, но фельдмаршальской чести урон в скоблении императорской хари. Чай не Европы, где чесальщики королевских пяток в фаворе. Мы скифы, да...
Ни одного пореза. Мастерство не пропьёшь, однако! Кёльнские воды идут на хрен - чистого спирту на ладонь, и растереть по лицу. Хорошо!
Наполеон явился злой как собака, и сразу начал с претензий. С какой цепи сорвался, недомерок корсиканский?
- Ваше Величество, я намерен заявить протест!
- И против чего же вы намереваетесь протестовать, Ваше Величество?
- Мои подданные живут впроголодь, у них нет даже белого хлеба!
- Да? И кто в этом виноват?
- Я говорю о тех, кто в посольстве.
Ерунда какая-то. Какое мне дело до французских дипломатов? Или он подразумевает, что там вообще нечего есть? Сочувствую... Но всё равно нужно уточнить.
Поворачиваюсь к Бенкендорфу:
- Александр Христофорович, вы можете прояснить ситуацию?
- У них просто кончились деньги, государь, а французское правительство не может прислать ещё из-за военных действий.
- Вот видите, Ваше Величество, всё и без моего участия выяснилось.
- Что именно?
- Их безденежье, - отвечаю Наполеону, и сразу шепчу министру госбезопасности. - Не мог им в долг дать?
- Два раза давал, - так же шепчет Бенкендорф. - Но Гавриил Романович посчитал посольство территорией иностранного государства, и так задрал пошлины...
- А чего они тогда в трактире не питаются?
- Пробовали, там их бьют.
- Твои?
- Мои следят, чтоб не забили совсем.
Наполеон кашлянул, намекая на то, что в приличном обществе принято разговаривать вслух. Деликатный, но настырный тип. Ладно, выпросил...
- Вопросы снабжения будут решены сегодня же, Ваше Величество, в долг и без лихвы. А пока предлагаю обсудить финансовые условия нашего соглашения о прекращении военных действий. Господин Державин, вы готовы озвучить российскую точку зрения в цифрах?
Гавриил Романович не только готов, но и рвётся сделать это. Удивительно, но поэт и государственный чиновник сочетаются в нём столь органично, что глядя на одухотворённое лицо, можно твёрдо сказать - вот человек, способный поверить алгеброй гармонию. Или измерить? Да какая, в общем-то, разница! Пусть хоть доказательство теоремы Пифагора в стихах напишет.
Может быть когда-нибудь и напишет, но пока двенадцать томов in folio заключали в себе банальную прозу, разбавленную скучными цифрами. И отдельно, на мелованной бумаге с тиснёной золотом печатью министерства финансов, итоговая сумма. Вот она как раз не показалась Бонапарту скучной.