Ворвавшись во двор, он увидел, как какой-то тощий, жилистый, облезлый детина колошматит кожаной шапкой, так называемой козарчанкой, странное создание, которого почти не было видно под огромным козьим тулупом. Снаружи виднелась только красная шапочка — чепа, какие обычно носят жители Лики. Вот из-под этой шапки и неслись оглушительные вопли, по чему можно было заключить, что где-то под ней была и голова, причем голова какого-то мальчишки, потому что сквозь визг можно было различить отдельные слова и мольбы о помощи:
— Ай-ай-ай!.. Ой-уй, убьет, забьет до смерти!.. Уй-уй-уй!
В два прыжка Николетина подскочил к детине, вырвал у него кожаную шапку, и в ту же минуту из тулупа выкатился маленький и круглый, точно мячик, мальчишка и весело закричал:
— Смерть фашизму! Боевой привет, товарищ!
— Привет, только чего ты так орешь, будто тебя березовым колом дубасят? — изумленно спросил Николетина.
— А разве ты не слышал, как страшно эта кожаная шапка хлопает по кожуху, словно стреляют в костре сухие еловые дрова, — резво ответил паренек.
— Ну-ну, не трещи, как пулемет! — сказал Николетина. — Что же из того, что стреляет, тебе ж не больно. Как бы ты, интересно, в бой пошел, если обыкновенной шапки боишься?
— А это вовсе не обыкновенная шапка, а козарчанка, от которой драпали целые роты усташей, — не задумываясь, ответил паренек. — Нет ничего удивительного, что я кричал. А в бой с вами могу хоть сейчас пойти, если возьмете, конечно. — Паренек весело подпрыгнул, ударив себя пятками пониже спины, и закричал: — Ур-ра! Да здравствует Вторая краинская бригада и ее самый молодой гранатометчик Джураица Лабус!
— А кто этот твой Джураица Лабус? Я знаю всех гранатометчиков во Второй краинской, но такого партизана и в помине в бригаде нет.
— Не было, так теперь будет! — воскликнул мальчишка. — Джураица Лабус — это я!
На эти слова тощий дылда, который его колотил, бросил с размаху свою шапку на землю и завопил:
— Ох, горе мне, вот несчастье-то, кто же мне теперь будет пасти коров, чистить лошадей, кто свиньям корм варить будет, кто дрова станет колоть, кто? Уходит мой племянник Джураица в гранатометчики!
— Сколько же ты работы на парнишку наваливаешь, ведь все это и десять здоровенных мужиков не переделали бы, — стал упрекать его Николетина.
— На него и в пять раз больше нагрузи, он все равно найдет время за орехами лазить! — сказал дядя Джураицы. — Ты его еще не знаешь, товарищ пулеметчик, у нас в деревне его все зовут Джураица Орешник, он и в школе был записан в журнале как Орешник, а не как Лабус. Не принимай его в бригаду, прошу тебя, он у вас все орехи обтрясет.
— Да будет тебе языком-то молоть! — улыбнулся Николетина.
— Клянусь вот этой шапкой и моей свиньей, что он оборвал все орехи до самой Лики! — стал клясться длинный.
— А ты не заливаешь? — Николетина с сомнением покачал головой. — А ну-ка скажи, сколько от вашего дома до Лики?
— И трехсот метров не будет! — быстро ответил Джураица. — Вон тот большой орех у камней уже в Лике будет.
— Ну вот, слышал? — запричитал дядюшка. — Он уже и за границей орудует, в Лику переходит. Если увидит орех, пусть даже на самой верхушке дерева, собьет его первым же камнем, будто из ружья целился.
— Так ведь именно это и требуется от хорошего гранатометчика! — воскликнул Николетина. — Нужна верная рука, чтобы швырнуть гранату в амбразуру дота, в пулеметное гнездо, вражеский окоп или даже в ихний кухонный котел, если потребуется.
— Вот это по мне! В котел — это лучше всего! — радостно закричал Джураица.
— Ах, горе мне! — снова запричитал долговязый дядя Джураицы. — Зачем ты его только надоумил, теперь он как-нибудь и в мой казан с кашей булыжником запустит! Бери его с собой, ради бога, только освободи меня от напасти.
Уходя с Николетиной в бригаду, Джураица подошел к своему опечаленному дяде, виновато чмокнул его в небритую щеку, колючую, как шерсть у дикого кабана, и сказал:
— Прости, дорогой дядюшка, я давным-давно остался без отца и матери, а ты меня принял, как родного сына. Кормил, одевал, заставлял работать, колотил, как родной отец, и все для моей же пользы. Спасибо тебе за все.
— Не бойся, Ораяр, бригада тебе во всем заменит твоего дорогого дядюшку, разве только что некому будет колотить тебя, — стал утешать его Николетина. — Впрочем, если уж тебе очень захочется, я тебя, конечно, могу огреть раз-другой, чтобы родной дом вспомнил.