Повар стремительно повернулся на пятках и помчался по улице к гимназии, так что из-под его башмаков полетели в разные стороны гильзы, оставшиеся после боя.
— Ну конечно же к гимназии! Сколько раз я там во дворе вместе с другими арестантами колол дрова, чтобы гимназистам зимой было тепло, — вспоминал Лиян по дороге. — Это была самая настоящая культурно-просветительная работа, как сказал бы комиссар нашей бригады… Теперь-то этим делом просто заниматься: взял карандаш и бумагу и — трк, трк, трк! — учишь бойцов, как пишутся эти маленькие буковки, которые скорее на блох походят. Если надо написать большую букву, вспомни большую собачью блоху — и готово! Верно я говорю? — Лиян почесал в затылке прямо через шляпу и вздохнул, точно бог знает как устал. — А я в те времена, когда был арестантом, культурно-просветительную работу выполнял с помощью топора, пилы и козел, на которых мы, заключенные, пилили дрова. Черта с два бы наши Бранко со Скендером могли учиться и стишки пописывать, если бы в классе холодина стояла. А почему было тепло? А потому, что я, обливаясь потом, колол и пилил буковые дрова. Эге, все-таки они должны будут поднести мне за это рюмочку, когда возьмем Берлин. Какой там Берлин! — вдруг крякнул Лиян. — Мы же только что освободили Бихач, но справедливости им надо было и за это меня ракийкой угостить!
Лиян влетел прямо во двор гимназии и там наскочил, на кого бы вы думали? На Бранко со Скендером. Бранко заливал про свою учебу в Бихаче, а Скендер слушал, развесив уши, и одобрительно кивал.
— Вот ведь врет, а как хорошо! Если бы все это было правдой, наверное, так складно не выходило бы.
— Конечно нет, это ты хорошо подметил! — подхватил Лиян, радуясь, что отыскал своих старых друзей-приятелей. — Когда вы со Станивуком сочиняете письмо этой Цуе из Крней Елы и он врет, а ты подвираешь так, что брехня на вранье сидит и ложью погоняет, я просто заслушиваюсь, будто вы мне письмо пишете. Оно, конечно, есть там и золотое зернышко правды, как же без этого, однако вы все-таки здорово завираетесь… Подожди-ка, дай вспомнить…
Повар склонил голову набок и, устремив один глаз в небо, как это делает петух, когда заметит коршуна, продекламировал:
— А от твоего обеда что-то в животе бурчит! — добавил Скендер. — Ты немножко переврал, но и так хорошо.
— Конечно хорошо. Вы столько лет в гимназии просидели, а я едва до ее двора добрался, да и то под конвоем. Эх, вот если бы я в разных школах учился, я бы только и делал, что стихами говорил, как один мой приятель, полевой сторож Миле Паджен. Он, например, когда приходил в чей-нибудь дом, пел такую песню:
закричал Скендер, видя, что Лиян разошелся не на шутку.
— Вам же сказали, чтобы стихов больше не читали! — подхватил я, на что Лиян лукаво прищурился и сказал:
— А ну-ка, Бранко, отведи-ка ты нас в эту твою гимназию и покажи тот класс, в котором ты учился стишки сочинять.
— Я бы тоже хотел на него посмотреть, — добродушно загудел у меня за спиной Николетина Бурсач, мой неразлучный друг и защитник еще со времен начальной школы. — И признайся нам, где тебе было лучше: в этом роскошном здании или в нашей маленькой школе в Хашанах, где я учился вместе с тобой и защищал тебя от драчливых мальчишек, от которых тебе порой доставалось за длинный язык.
— С тех пор он у него что-то не стал короче, — заметил Лиян как бы про себя.
А я, вспомнив, как сильно тосковал в первые дни в гимназии по своей дорогой хашанской школе и по своему длинному приятелю Николетине, улыбнулся славному пулеметчику и вместо ответа сказал:
— За мной, друзья, я всех вас записываю в первый класс гимназии. Вам, как защитникам и кормильцам родины, устанавливается сокращенный учебный год.