— Эге, раз эта ракия на трех языках говорит, мы ее пошлем к вам в Лику, в больницу на горе Плешивице. Вы, я слыхал, были у Наполеона в солдатах, да и царю Францу-Иосифу служили и, наверное, на всех языках болтать с ракией умеете, — ответил Лиян, весело поблескивая глазами.
— Молчи, старик, не мели языком попусту, мы, краинцы, тоже не лучше! — оборвал его какой-то молодой санитар. — Мы тоже когда-то воевали под чужими знаменами и могли бы с ракией даже по-турецки разговаривать.
— Пьяный знамен не разбирает! — закричал прямо с порога Джоко Потрк, поэт из роты Лияна, который неожиданно возник перед ними, как волшебный джин из бутылки, и еще громче добавил:
— Да откуда вы все узнали про эту чертову ракию, не успел я выйти из гимназии? — удивился Лиян. — Ничего не скажешь, шустрый этот самый Зуко Зукич, народный телеграф, такого и на коне не обскачешь.
Порядком окосевший, Лиян отправился дальше путешествовать по городу, чувствуя необычайную легкость во всем теле. Он даже стал напевать:
Грешный повар Лиян в эти минуты и не подозревал, что «карета» везет его навстречу человеку, о котором Лиян, правда, кое-что слышал, но встреча с которым партизанскому повару и во сне не снилась.
Перед домом, в котором разместился Верховный штаб Боснийской Краины, стоял член Верховного штаба Моша Пияде. Невысокий и подвижный, со строгим взглядом, он сердито шевелил короткими взъерошенными усами и озабоченно бормотал, глядя на улицу, по которой сновали партизаны, крестьяне и нагруженные разным скарбом подводы:
— Подозреваю, что здесь не обходится без воровства. Надо будет поприжать штабы бригад и поговорить с народными комитетами. А то никакого порядка нет: каждый тащит что может.
Моша Пияде, художник, журналист и старый революционер, товарищ Тито по каторге, в Верховном штабе занимался «вопросами снабжения». Потому-то он и поспешил в Бихач, чтобы проследить за эвакуацией из города военных трофеев и другого имущества, необходимого армии, госпиталям и народу.
Дядя Янко, как его звали в народе, сразу заметил, что по городу снуют разные темные личности, которые все, что попадает им под руку, «эвакуируют» в свои собственные сумки, котомки, мешки и даже телега. Завидев такого мошенника, дядя Янко, грозно ощетинив усы, начинал так яростно орать на вора, что от него бежали без оглядки и правые, я виноватые, и даже нагруженные кони, круша все на своем пути.
— Вот я вам покажу, как растаскивать народное добро!
И тут на беду на улице показался злополучный Лиян, который со скоростью курьерского поезда мчался прямо на дядю Янко.
— Эй, старик, я вижу, мы с тобой одних лет и можем обо всем покалякать! — заорал Лиян и уже схватился за свою сумку.
Дядя Янко смерил его взглядом с головы до ног и не очень приветливо ответил:
— Глядите-ка, какой разговорчивый нашелся. Еще меня стариком обзывает, видали? А почему это ты решил, что я буду с тобой разговоры разводить?
— А я, милашка моя, прежде всего вижу, что ты никакой не комиссар, от которых я стараюсь подальше держаться.
— Ого, а это почему же? — поинтересовался дядя Янко.
— Не разрешают, понимаешь, пить, даже прикоснуться к ракии не дают, будто это отрава какая, а по тебе сразу видно, что ты любишь в рюмочку заглянуть, как и все умные люди.
— Ах вот как, видно, говоришь? По носу, что ли?
— И по носу, и по усам, и по одежке, и по разговору. Я ведь всех выпивох за версту узнаю.
— Так, — подхватил дядя Янко, — да ты, как я погляжу, прирожденный психолог.
— Как ты сказал? — переспросил Лиян, наклонив голову и поднеся свое волосатое ухо к самому носу дяди Янко.
— Пси-хо-лог! — закричал тот.
— Какой там психолог! Я, кум, конёлог. Знаю про лошадей все, что было, и все, что будет, знаю даже язык лошадиный и понимаю каждый ихний взгляд. А ты, милок, кем был до войны?
— Художником.
— И то ладно, главное, что не поэтом, а то они у меня уже вот где сидят! — закричал Лиян, показывая на шею. — Ты меня нарисуешь на коне и с полной фляжкой в руке. А теперь, если у тебя есть какая бутылка, пошли: я тебе в одном погребке налью доброй ракии, отведав которой ты можешь заговорить на семи языках. Ну, поскакали скорее, что ты встал, как столб, а то наши всю ракию по больницам развезут.
Дядя Янко и правда подскочил, вспомнив всех ворюг, которые пробрались в Бихач, и Лиян в эту минуту показался ему олицетворением всей этой братии, что промышляет по городу, высматривая, где что плохо лежит. От переполнявшего его негодования он еще раз подпрыгнул на месте, прежде чем вновь обрел дар речи: