— Тьфу, проклятье, давай, Йовица, выбираться из этих юбок, пока целы! От баб да богословия всегда лучше подальше держаться.
Позже, проходя мимо женского монастыря, Николетина всякий раз морщился и отворачивался, будто наткнувшись на бочку с гнилой кислой капустой.
— Хм, насилу из бабьих юбок выпутался!
Теперь, когда Николетина вновь оказался в Бихаче, город кажется ему каким-то необычно торжественным и спокойным. То ли от выпавшего утром снега, то ли от чего-то еще, командир и сам не знает, но, как всякий добрый солдат, он морщится при виде всей этой красоты и безмятежности.
— Штатские дрыхнут себе и в ус не дуют.
Кое-где на домах вывешены флаги. Чем ближе к центру, их становится все больше и больше. Вдруг Николетина догадывается, что все это может означать, и снова оборачивается к Йовице:
— Йовица, может, это скупщина начала заседать, или как там наше новое правительство называется?
После того как в бою под Цазином был ранен ротный комиссар Пирго, Йовица стал кем-то вроде неофициального политического советника при Николетине. Ничего, что он знает, может быть, даже меньше своего командира. Николетина всегда обращается к нему, своему добродушному и молчаливому односельчанину, потому что знает, что всегда найдет у него надежную поддержку. Обращаясь к Йовице, Николетина точно советовался с самим собою — вечно горбящийся Йовица всегда говорил ему то же самое, что Николетина и сам бы сказал себе.
Хотя он был молодым бойцом, вся рота называла взводного Ежа батей, потому что спина его была уже сгорблена, как и у их отцов. С малых лет он сиротствовал, и это наложило на его лицо отпечаток постоянной напряженной озабоченности. При первом же взгляде на него думалось: этот добровольно взвалил на себя и чужие заботы.
Йовица хмурится, будто силясь что-то вспомнить, и тупо таращится на Николетину.
— Оглох ты, что ли, я говорю, может, скупщина началась, эта… как ее?.. — теребит его Николетина, досадливо потирая небритую щеку.
— Ах да! — вспоминает Йовица. — Как же она называется-то?
По-прежнему хмурясь, он стал поспешно рыться у себя в сумке, достал какой-то обрывок бумаги и печально воззрился на него.
— Нету… выкурили… Вот тут было записано.
— Выкурили политический материал? — укоряюще глядит на него Николетина. — Вот и рассчитывай на тебя после этого!
— А что ж ты хочешь, если у меня вся рота бумагу просит?
Хотя и неохотно, они обращаются за разъяснением к новичку, бывшему восьмикласснику, который присоединился к роте уже в Бихаче. Он им объясняет, что в городе сейчас заседает АВНОЮ — Антифашистское вече народного освобождения Югославии.
Во всей этой суматохе и неразберихе после освобождения Бихача, когда был ранен сам комиссар, никто не удосужился обстоятельно объяснить бойцам роты, что такое это самое АВНОЮ, и бойцы поняли только то, что в Бихаче заседает партизанское правительство. Новичок-школьник пытался, правда, объяснить им все поподробнее, но бойцы слушали его вполуха, да и мало ему верили: что он может знать — только вчера пришел в роту, да к тому же у него шелковый шарф на шее, что означает, что он из господ. «Вот если бы тут наш комиссар был, тогда бы другое дело», — говорили бойцы.
Молча, точно в рот набрав воды, Николетина шел рядом с колонной, а когда рота разместилась в городе, он отозвал Йовицу в сторону и сказал:
— Слушай, я пойду погляжу, что там делается. Дело такое, что лишний контроль не помешает.
— Куда пойдешь?
— Да туда, в это самое АВНОЮ.
— На что тебе это?
— Вот те раз! — вытаращил глаза командир. — Правительство создается, командование, можно сказать, государственное, а ты — «на что тебе это»! Хочу посмотреть — и все тут.
Николетина подтянул ремень, поправил фуражку и, нахмурившись, решительным шагом направился к дому, где происходило заседание. С виду здание казалось очень похожим на то, из которого он в ноябре выбивал усташей, и это еще больше укрепило Николетину в своем намерении.
Перед входом в здание его останавливает часовой:
— Эй, товарищ, куда ты?