— Сразу видно, что твои деды, как и мои, царю служили. Выставился, понимаешь, в дверях… Я уж испугался, думал, что кто-то из лондонского правительства приехал, раз ты ни в какую пропускать не хочешь.
— Однако и ты через край хватил!
— А как же иначе? Тут ведь мои односельчане сидят, крестьяне, командиры, члены комитетов, а ты уперся…
— А что ж ты думал, свое ведь охраняю, не чье-нибудь…
— Ишь ты, как ловко повернул! — одобрительно воскликнул Николетина. — Это ты в точку бьешь! Ей-богу, в самую точку! — Тут Николетина на минуту задумался, а потом, уже выходя на улицу, примирительно добавил: — Однако придется тебе признать, что и я в точку бью. Ты только представь: воюешь ты, воюешь, кровь свою проливаешь, а потом тебе тут за закрытыми дверями неизвестно какую свинью подложат. Не успеешь оглянуться, как окажешься сбоку припека. Верно я говорю, Йовица, яблочко мое?
31
В оружейную мастерскую у мельницы старого Дундурия неожиданно заявился повар Лиян, ведя за уздечку Шушлю, нагруженного ручным пулеметом и винтовками, нуждавшимися в ремонте. За Шушлей следом шагал Джураица Ораяр, о любопытством поглядывая на поднимавшиеся справа и слева склоны Ущелья легенд.
— Вот видишь, сынок, здесь я провел лучшие годы своего детства, — с блаженной улыбкой на лице проговорил Лиян. — До сих пор, когда ущелье припорошит снежок и укутает тишина, мне кажется, что я снова тот прежний шустрый мальчишка, Дундуриев приемыш.
— Конечно, ты мой мальчишка! — неожиданно загудел какой-то заснеженный куст у самой тропинки. — Хоть ты и ушел из ущелья, мое сердце тебя не забыло.
Джураица испуганно вздрогнул и схватился за свой короткий итальянский карабин. Что это еще такое — куст заговорил! Вот уж действительно Ущелье легенд!
Однако чудеса на этом не кончились, разговорчивый куст вдруг поднялся, хорошенько отряхнулся от покрывавшего его мелкого снега, и изумленный Джураица не успел глазом моргнуть, как перед ним возник старик высоченного роста, в кожухе и меховой шапке, до бровей заросший бородой.
— Дундурий! — воскликнул Джураица. По рассказам Лияна он сразу узнал старого мельника.
— Что это еще за снежный камуфляж?! — закричал Лиян, бросаясь в объятия своему старому благодетелю.
— Нет ничего проще, — весело ответил старик, — стоит только мне выйти сюда, на пост, присесть у дороги, как снежок меня враз под какой-нибудь куст замаскирует.
Старик оглядел Джураицу с головы до пят и сказал:
— Вот бы мне сейчас такого парнишку, чтобы было кому рассказывать старые истории про мое ущелье. Я-то ведь один-одинешенек остался, мастера на мельнице день и ночь оружие починяют, а я тут добровольно караулю. Сяду у дорожки и молчу, молчу так, что в один прекрасный день, того и гляди, навеки замолчу.
— Ну, уж это ты зря, — с легким укором заметил Лиян.
— Один раз я вот так же сидел у дороги да и задремал, а опомнился только тогда, когда мне какой-то дикий козел на спину влез, чтобы до зеленой ветки дотянуться.
— Да что ты!
— Я тебе и еще кое-что расскажу. Однажды крестьяне про меня решили, что это пень у дороги торчит, и пришли с топорами рубить меня на дрова. Счастье еще, что я вовремя чихнул, как раз когда один здоровенный дровосек замахнулся топором, чтобы меня по башке съездить. Вы бы видели, как они улепетывали от чихающего пня!
Чем больше Дундурий говорил, тем больше нравился Джураице. Он казался пареньку добрым великаном из старых волшебных сказок, которые он в детстве так любил слушать в тихие довоенные вечера.
— Уже два месяца, как я не вижу ни одного мальчишки в здешних краях, всех война к рукам прибрала. Торчу здесь, в ущелье, один-одинешенек, а мальчишки мои аж в самом Бихаче воюют. Я грохот их пушек слушаю, только этим еще и держусь.
— А скоро уж, наверное, и пушек не слыхать будет, — сказал Лиян, — как только ребятушки дальше воевать пойдут.
— Хлопчик мой, — повернулся Дундурий к Джураице, — когда навоюешься вдоволь и захочется тебе немножко тишины и покоя, приходи в мое ущелье послушать журчание воды, шепот листьев да песню старого сверчка, который никак не хочет никому на глаза показываться. Когда я был маленьким, то слушал и его прадеда, а может, и прапрадеда, но мне всегда казалось, что это все один и тот же неугомонный стрекотун.
— Но, дедушка, что ты мне все про сверчков рассказываешь? Ты бы послушал, как вокруг нас со всех сторон пушки бьют, — рассердился Джураица. — Самолеты гудят, лязгают гусеницами танки, стрекочут пулеметы.
— Эх, сынок, все это пройдет, как дурной сон, а ты, если останешься живой, приходи сюда опять. Приходи, ты это заслужил, ведь ты и воюешь за сверчков, за журчание ручья, за ветер в листве и еще — дай-ка я тебе на ухо шепну! — и еще за одну веселую говорунью-девчушку, которая тебя ждет где-то там, у каких-нибудь ворот, и все смотрит из-под руки, когда же ты покажешься на дорожке.