А бабка Мика в своей расшитой, разукрашенной разными кистями сумке, которую вышивала еще будучи девушкой, принесла живого рыжего петуха, решив подарить его Шестой краинской бригаде, а еще точнее — батальону Миланчича. Раз, говорит, командир Миланчич ведет свой батальон через села под нашим Грмечем, пускай мой петух поет вместе с этими молодцами во главе колонны.
А петух, здоровенный, чуть не с саму бабку, сидит себе, связанный, в мешке и сердито вертит во все стороны головой, украшенной роскошным гребнем. Видать, ему не нравится, что тут так шумно и так много народу. Весь штаб в явной растерянности.
— Вот еще не было печали, что нам с живым петухом делать?
К счастью, кто-то вспомнил про повара Лияна из Второй краинской, который был сторожем в деревне бабки Мики и уж чего-чего, а как с домашней птицей обращаться — прекрасно знает.
— Давай, Лиян, выручай, присмотри за этим петухом, пока смотр не кончится.
Лиян запихнул петуха себе в сумку, оставив снаружи только голову, но потом вдруг вспомнил:
— Оно все ничего бы, только как бы беды не случилось, а ну как он, подлец, начнет орать во время смотра перед товарищем Тито?
— Ничего, не бойся! — успокаивает его веселый гимназист Бодрячок, любимец всей роты. — Раньше, во время крестьянских волнений, красный петух был символом народного восстания, а наш товарищ Тито, как ты знаешь, земляк вождя народного восстания Матии Губеца.
— Ага, вот оно что! — понимающе закивал Лиян. — Видишь ты, дело какое, бабка хоть и неграмотная, а ведь угадала, какого петуха на наш парад принести надо. — Лиян любовно погладил петуха по голове и добродушно пробурчал: — Ты небось самому Губецу песни пел, а теперь у нас, его правнуков, оказался. С петухами да поэтами всегда так, только подумаешь — нет его, исчез, а он тут как тут, хвост распушит, закукарекает, даром что в сумке со связанными ногами сидит, как ты, например, несчастье мое краснохвостое.
Не успели командиры благополучно решить вопрос с бабкой Микой и ее петухом, как появилась новая бабья напасть, и не где-нибудь, а в самом тылу дивизии.
Разумеется, это была тетка Тодория. Заметила она за шеренгами построенной дивизии длинные орудийные стволы, пробралась каким-то образом сквозь строй со здоровенным вертелом в руке и стала громко грозить:
— Ага, вот вы где, паразитки, у партизан в плену, однако носы все еще вверх задираете! А помните, как одна из вас мой амбар снарядом разнесла? Ага, делаете вид, будто ничего не знаете, невинными ягнятами прикидываетесь! Ну погодите, ужо я вам спину-то почешу!
Одну пушку Тодория стукнула своим вертелом по длинному стволу, другую ударила по колесам, третью кольнула куда-то в брюхо, но тут перед ней возник сам командир артдивизиона и стал ее увещевать:
— Не надо, испортишь еще чего-нибудь ненароком, это же наши пушки.
— Гм, наши! Ты их еще защищать будешь! Выехали, понимаешь, на парад наравне со всеми, а забыли, как бедной женщине амбар крушили и курей пугали. И хоть бы носы опустили, прости, мол, нас, а они ишь выставились! Стыд и срам!
— Ты права, тетка, — поддержал ее один партизан-артиллерист. — Я хорошо помню, как они нас под Бихачем землей и железом засыпали.
Это препирательство по поводу пушек заглушили восторженные крики собравшихся. Словно деревья под мощным порывом ветра, заколыхались толпы народа, все головы обратились в сторону Подгрмечского шоссе. Там, со стороны Бихача, медленно ехал автомобиль, осторожно минуя недавно засыпанные воронки, изрывшие дорогу Бихач — Крупа — Санский мост.
— Товарищ Тито едет!
В едином восторженном порыве весь Подгрмеч, тысячи рук, тел подались вперед, как одна гигантская живая волна. В этой мощной людской волне были все: разутые и раздетые, те, кто мерзли, голодали, оплакивали погибших товарищей, те, кого расстреливали, вешали, сжигали заживо, бросали в пропасти… Короче говоря, восставший, вооруженный, закаленный в боях и походах, гордый, веселый народ…
— Мы здесь, товарищ Тито, мы еще здесь! Напрасно кровавые палачи грозили, что нам на рождество одного петуха на всех хватит! Пусть придут сейчас, поглядят, сколько нас под твоими знаменами! Нам и вправду хватит одного петуха, вот этого, красного, на нашем развевающемся знамени!
Затем товарищ Тито произнес речь, и голос его громко звучал в торжественной снежной тишине, а краинские герои, его воины, внимательно слушали его, слушали заплаканные матери и нахмуренные отцы, веселые девушки, непоседливые девчонки и восторженные мальчишки, тайно мечтавшие о том, чтобы сбежать из дома в первую бригаду, которая с песней пройдет через их село.