— Вполне возможно, — кивнул Канц. — Эти господа ещё те идиоты. Чего стоит только история с изгнанием ведущих учёных-евреев. Один Эйнштейн чего стоит.
Пару раз к нам в палату заглядывал комиссар госпиталя. Он расплывался в улыбке, видя нашу трудовую деятельность, и сразу же менялся в лице, видя лежащего по-прежнему отвернувшегося к стене капитана Маркина.
На исходу третьих суток у нас стало вырисовываться уже что-то похожее на настоящий протез. И мы с утроенным энтузиазмом принялись продолжать свою работу.
Мне было совершенно непонятно, почему нашего соседа по палате ни разу не навестил его отец, парторг ЦК на ГАЗе. Но ларчик открылся очень просто.
У меня, когда мы начали нашу совместную работу, процесс выздоровления пошёл просто гигантскими шагами. Практически перестали беспокоить боли, рана полностью зажила, и мне тоже выдали костыли, на которых я начал заново осваивать пространство.
Где-то на седьмой день комиссар пригласил меня в большую ординаторскую нашего отделения. Там было намечено партийное собрание, вернее, заседание парткома госпиталя, на котором рассматривался вопрос о моём приёме в партию.
Неожиданно возникло препятствие, казалось, уже решённому вопросу. Один из членов парткома, какой-то невзрачный хозяйственник, встал и сказал, что у него есть большие сомнения.
Комиссар госпиталя даже сменился в лице, его лицо налилось красным, и он, с трудом сдерживая себя, спросил:
— Какие у вас, скажите, пожалуйста, товарищ интендант третьего ранга, есть основания для сомнений?
Но интендант не смутился и, бросив на меня непонятный взгляд, выдал:
— Как-то подозрительно, что все товарищи, кроме одного, давшие рекомендации и написавшие характеристики на товарища Хабарова, оказались погибшими…
Что интендант хотел сказать ещё, никто не узнал. С места вскочил секретарь парткома госпиталя, один из его хирургов, и закричал так, что все растерялись. Такого форменным образом бешенства от всегда выдержанного и культурного во всех отношениях доктора, никто просто не ожидал.
— А вы знаете, кому принадлежит рекомендация единственного из ещё живых? — его голос звенел от возмущения. — Это, к вашему сведению, Герой Советского Союза генерал-майор Родимцев, командир дивизии, в составе которой воевал товарищ Хабаров! Человек, который уже доказал неоднократно свою преданность делу партии и лично товарищу Сталину. Я думаю, никому не надо объяснять, кто это такой!
В ВКП(б) меня приняли единогласно, интендант, естественно, тоже проголосовал «за» и ушел с заседания с тресущимися бледными губами.
Вот после этого собрания комиссар и рассказал мне, почему отец капитана Маркина не навещает сына.
Когда все стали расходиться, комиссар попросил меня задержаться.
— Отец нашего капитана, Иван Васильевич Маркин, парторг ЦК на ГАЗа находится в командировке, — сказал он, присаживаясь на край стола. — Через неделю он вернётся и, конечно, придёт к сыну. Поэтому, чтобы не рисковать, все чертежи, объяснения и пояснения к твоему протезу должны быть готовы через пять дней, — комиссар посмотрел на меня внимательно и очень проникновенно. — Думаю, он заинтересуется вашей работой и сможет пробить изготовление опытной партии. В хороших протезах сейчас нуждается слишком много людей, в том числе и те, кто в данную минуту очень нужен стране. Могу тебе сейчас навскидку перечислить десятка два тех, кто стране нужен как воздух. А твой протез думаю гарантировано поставит их на ноги.
Комиссар помолчал и продолжил:
— Вам для работы будут созданы все условия. Начальник отделения предоставляет вам свой кабинет для работы. Всё необходимое для чертежей вы получите, если нужны будут чертёжники или еще какие-нибудь люди, то сразу же скажи мне.
Вечером мы начали заключительный мозговой штурм, и я остановил Канца, когда тот предложил очередное усовершенствование.
— Стоп, — поднял я руку. — Это слишком сложно. Здесь будет нужен токарь высочайшей квалификации. Упростим. Вот так.
— Ты думаешь, кто-то будет это делать? — с сомнением спросил Соломон Абрамович.
— Будет, — твёрдо ответил я. — Обязательно будет.
Говорить Канцу о разговоре с комиссаром я не стал, но сам был уверен, что из нашей затеи обязательно будет толк.
Вечером, когда мы в очередной раз спорили о толщине стальной пластины для стопы, с третьей койки раздался хриплый голос:
— Неправильно считаете.
Мы замолчали и обернулись. Капитан Маркин сидел на койке. Лицо осунулось, на нём щетина, но глаза живые, внимательные.