— Вот здесь натирает? Сейчас исправим. А тут давит? Подложим ваты. Терпи, милый, терпи. Зато потом ходить будешь как молодой.
Конечно, ни о какой имитации обуви не было и речи. Простая гильза, которая крепится ремнями на культе, жесткими, грубыми ремнями, врезающимися в тело, полая металлическая трубка и, хорошо еще, что резиновый набалдашник внизу, а не деревянный. По большому счету, это просто деревянно-металлическая нога, которая недалеко ушла от изделий того же девятнадцатого века. Может, чуть легче, чуть прочнее материалы, но принцип тот же самый: палка вместо ноги.
Но выбирать мне пока не из чего, и я стал осваивать то, что есть на данном историческом этапе.
Процесс, надо сказать, у меня пошел быстро. Может, сказывалась молодость, мне всего девятнадцать, организм крепкий, цепкий и его очень даже хорошо подлатали в госпитале. Может, отчаянное желание как можно скорее встать на ноги и не быть обузой. А может, просто характер такой: не сдаваться, идти вперед, несмотря ни на что. Сплав настоящего Георгия Хабарова и Сергея Михайловича получился видимо просто огонь.
Через несколько дней я уже шустро передвигался по отделению, сначала придерживаясь за стены, потом всё увереннее, и начал осваивать лестницу. Это было настоящее испытание. Каждая ступенька давалась с трудом, каждый подъем сопровождался болью в культе и обильным потом. Но я упрямо шел дальше, раз за разом, час за часом. Тетя Валя ходила рядом, страховала, подбадривала:
— Молодец, Егорушка! Вот так, не торопись! Еще одну ступеньку, еще одну!
Из госпиталя меня выпишут двадцать седьмого марта, но я совершенно не переживаю, где и как мне придется перекантовываться до возвращения в Горький Виктора Семёновича.
Меня уже посетили мои бывшие товарищи по палате: Канц Соломон Абрамович заглянул, бойко передвигаясь на таком же протезе так у меня опираясь на палку, и капитан Маркин прихромал, он тоже вполне прилично уже освоил свой пыточный станок. Они оба пригласили меня к себе в гости и заверили, что к моему отъезду в Сталинград в моем распоряжении будут опытные образцы протезов новой конструкции.
— Работаем, Георгий, работаем, — говорил Соломон Абрамович, сияя. — На заводе нам выделили небольшой участок и отрядили двух толковых мастеров. Настоящих специалистов, которые понимают, что делают. Они уже вникли и говорят, что это будет нечто. Еще десятка два, не меньше, постоянно остаются сверхурочно помогать на новом участке. Сдача отходов и брака повысилась уже на два процента, а парторг сказал, как сделаешь первые протезы мы клич кинем по всему наркомату и дюраля у тебя будет сколько надо.
— И мне материалы хорошие дали, — добавил Маркин. — Конечно не дюраль авиационный, а сталь, но очень хорошую. Не лепим из чего попало, а делаем как надо.
Я, конечно, надеюсь на это, но стараюсь не обольщаться и по полной программе терминировался со своей деревянной ногой. Каждый день, каждый час. Хожу по коридорам, поднимаюсь и спускаюсь по лестницам, учусь держать равновесие и не падать.
Но это не моё главное занятие. Основное, чем я занимаюсь, это напряженный мыслительный процесс. Я, наверное, действительно двадцать пять часов в сутки, именно двадцать пять, а не двадцать четыре, думаю только об одном: как и чем мне придется заниматься в разрушенном под ноль городе? Что там осталось? С чего начинать? Где жить? Как организовать работу? Вопросы множатся, ответов нет.
Моя попытка узнать, как там сейчас обстоят дела, потерпела полное фиаско. Единственное, что я точно узнал, было то, что раненые оттуда поступать перестали. Всё, больше ничего. Никаких подробностей, никаких деталей. Молчание, как будто город провалился сквозь землю.
А вот о судьбе своей родной 13-й гвардейской стрелковой дивизии я узнал, и это стало для меня настоящим праздником души. В середине марта в Горький приехал на три дня в отпуск, после тяжелого ранения, полученного буквально в последние часы боев в Сталинграде, майор Ерофеев, один из офицеров штаба дивизии, с которым мне не раз приходилось сталкиваться во время боев. Толковый офицер, спокойный, рассудительный, из тех, кто в самой страшной суматохе боя не теряет головы.
Его жена, оказывается, была сотрудницей нашего госпиталя и, более того, членом парткома. И естественно, рассказала супругу о скандале во время моего приема.
Майор даже подпрыгнул от радости, узнав, что я жив. О реакцию моего однополчанина мне рассказала его супруга.
— Хабаров⁈ Егор Хабаров⁈ Так он здесь⁈ — кричал он жене прямо в коридоре, не стесняясь любопытных взглядов. — Веди меня к нему немедленно!
Оказывается, в дивизии пошел слух, что я умер на госпитальной койке где-то в тылу, а кто-то видел, как меня выносили из окопа без сознания, истекающего кровью, и решил, что не выжил.