К вечеру первого дня все пять блиндажей уже протапливались. Дым валил из труб, внутри становилось суше и теплее. Сырость отступала, стены начинали просыхать.
Тридцатого нам до самого вечера помогали Антон и Коржиков. Антон таскал брёвна вместе со всеми, чинил нары, проверял крепость перекрытий. Коржиков таскал воду, найденные материалы и дрова.
— Егор, у вас тут получается настоящий военный городок, — заметил Антон, осматривая к вечеру результаты работы. — Молодцы ребята, работают без понуканий.
— Они понимают, что для себя стараются, — ответил я. — Жить же здесь нам. Поэтому и стараются.
Тридцатого нам до самого вечера помогал Антон и Коржиков, а потом они убыли опять в нашу дивизию. Что-то где-то щелкнуло, и по капитану Дедову было принято такое устраивающее его решение.
— Егор, держись тут, — попрощался Антон, обнимая меня на прощание. — Связь думаю наладим. Не пропадай.
— Спасибо, Антон. За всё спасибо. Выручил. Без тебя бы не справился так быстро.
— Да брось. Мы же товарищи. Фронтовые братья. А это дороже всего.
Коржиков молча пожал мне руку, крепко, по-мужски. Слов не надо было, всё и так понятно.
Рано утром первого апреля я должен был приступить к исполнению своих обязанностей инструктора горкома партии, а ребята должны были получить какой-то участок для расчистки его от развалин. Поэтому трудились мы ударно, не жалея сил. К вечеру тридцать первого все пять блиндажей были приведены в относительный порядок, печки прочищены и протоплены, нары отремонтированы.
Вечером тридцать первого мы вручную расчищали проезд к нашему расположению от трамвайных путей которые расчишаются в первую очередь. Надо было сделать так, чтобы могла проехать хотя бы полуторка. Убирали кирпичи, обломки балок, куски бетона. Работа была тяжёлая, спины ныли, руки стёрли в кровь, даже через рукавицы, которыми нас оснастили.
Расчистка трамвайных путей это сейчас главная задача, надо скорее пустить трамвай, чтобы появилась возможность хоть как-то более-менее свободно перемещаться по городу. Весь центр города представлял собой картину абсолютного, тотального разрушения. Когда я шёл по нему утром первого апреля, направляясь в горком партии на свой первый рабочий день, меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Словно попал в какой-то постапокалиптический мир из фантастического романа Уэллса или из тех страшных снов, что снились мне после ранения.
Не было ни одного уцелевшего здания. Ни одного! Я специально всматривался, пытаясь найти хоть что-то целое, хоть одну стену с окнами, но тщетно. Большинство домов были разрушены до основания или представляли собой обгоревшие остовы стен без перекрытий и крыш. Торчали только обломки колонн, иногда с остатками лепнины, провалившиеся этажи, горы кирпича и бетона, арматура, торчащая во все стороны. Где-то ещё сохранились лестничные пролёты, ведущие в никуда, в пустоту. Где-то висели куски арматуры, изогнутые взрывами, как проволока. Балконы, оборванные, свисали с верхних этажей.
Проезжая часть улиц везде была изрыта воронками от бомб и снарядов, некоторые диаметром метров по пять-шесть, глубиной по два метра, местами асфальт отсутствовал полностью, обнажая утрамбованную землю и булыжную мостовую под ним. В воронках стояла мутная талая вода, отражая серое низкое небо. Кое-где еще и что-то плавало.
Проспект был завален обломками зданий, разбитой техникой, преимущественно немецкой: подбитыми танками «Панцер IV» и «Панцер III», полугусеничными машинами, легковыми автомашинами «Опель-Кадетт» и грузовыми «Опель-Блиц», артиллерийскими орудиями разных калибров. Тела погибших, которые лежали открыто на поверхности, уже были убраны санитарными командами, работавшими день и ночь, но под завалами их было ещё достаточно, и местами, особенно возле развалин подвалов, стоял нестерпимый сладковатый смрад разложения. Приходилось зажимать нос платком и идти быстрее, почти бегом.
Все коммуникации на проспекте, водопровод, канализация, электросети, теплосети, были полностью разрушены. Из-под земли торчали обрывки чугунных труб, из которых ещё недавно, наверное, текла вода. Провода валялись на земле, оборванные, местами ещё под напряжением, опасные. Видел, как сапёры проверяли их специальными приборами и обрубали топорами.
Практически отсутствовало гражданское население, как и во всём центре города. Немногие оставшиеся жители ютились в подвалах и полуразрушенных блиндажах, опасаясь выходить в тёмное время суток. Да и днём на улицах было мало обычных людей, только рабочие бригады да патрули военных комендатуры с автоматами и красными повязками на рукавах.