Вопрос меня не удивил, я почему-то продолжал считаться средним комсоставом Красной Армии и мне по нормам комсостава полагалось дополнительно 40 г масла или сала, 20 г печенья и 50 г рыбных консервов в сутки. Разумнее всего масло и печенье брать утром, мало ли что, вдруг вечером не судьба будет оказаться в столовой.
А вот то, что стоящей следом за мной уже достаточно пожилой женщине масло и печенье не предложили, меня немного озадачило. Но я сразу же понял в чем дело. Не все наши работники имели офицерский статус, поэтому и разница.
Мне было от этого немного дискомфортно, и я сразу же решил поделиться маслом с этой женщиной, но она куда-то быстро ушла, унося в руках свою порцию каши и чай.
Настроение у меня после этого заметно испортилось. Оно после рассказа о жене завсектором учета и так было не очень, а здесь вообще упало.
Каша была вполне съедобной и даже вкусной, а чай оказался просто замечательным, особенно вместе с маслом и печеньем. Ел я не спеша, обдумывая предстоящий разговор с Виктором Семеновичем.
Окончательное решение, что я предложу по-настоящему революционное, оформилось в моей голове почти в деталях, когда еще только шел вдоль разрушенных трамвайных путей. И это очень реальное предложение, даже более, чем предложенный мною протез.
Глава 16
Виктор Семёнович Андреев был стреляный воробей. Пройдя горнило Гражданской войны, чистки конца тридцатых и горький опыт лубянских застенков, он приобрёл то особое, почти животное чутье, которое позволяло ему угадывать подводные течения в мутной воде большой политики. Несмотря на то что в своё время он не поднялся в самые верха советской довоенной партноменклатуры, будучи умным, образованным и проницательным человеком, он сумел понять очень многое ещё на заре становления нового государства.
Его ум был не столько блестящим, сколько цепким и практичным; он не строил глобальных теорий, но зато мог с одного взгляда оценить расстановку сил в любом кабинете.
В двадцатом году подо Львовом он был случайным свидетелем перепалки между командующим Юго-Западным фронтом Александром Егоровым и членом Реввоенсовета фронта Иосифом Сталиным. Будущий Верховный главнокомандующий яростно, с грубым, прорывающимся сквозь зубы акцентом, спорил против выполнения приказа Главкома Сергея Каменева о переподчинении Первой Конной и Двенадцатой армий Западному фронту. Егоров, человек амбициозный и горячий, пытался возражать, апеллируя к уставу и субординации. Сталин же, с тёмным, непроницаемым лицом, слушал его, и в его глазах Андреев уловил холодную, непримиримую ярость человека, который не привык, чтобы ему перечили.
Ещё тогда Виктор Семёнович отметил про себя, что Сталин не всегда адекватно реагирует на критику в свой адрес и не терпит прямых возражений. С ним надо было говорить иначе: начиная с безоговорочного согласия, с подобострастного кивка, и лишь затем, крайне осторожно, подсовывать ему иную точку зрения, но так, чтобы это выглядело как развитие мысли самого Сталина…
Всё это произвело на молодого Андреева очень тяжелое впечатление, которое лишь усугубилось, когда позднее он, анализируя ход событий, понял истинную причину катастрофического поражения Красной Армии под Варшавой. Одной из стратегических ошибок, было невыполнение этого приказа. И товарищ Андреев, для себя твёрдо решил: держаться подальше от своих бывших фронтовых сослуживцев, Сталина и Ворошилова, делавших стремительную карьеру. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не пытался использовать своё старое знакомство с ними, не напоминал о себе ни письмом, ни звонком.
В правильности своей осторожной линии поведения он убедился в самые первые дни своего нахождения на Лубянке.
Следствие велось с присущим тому времени размахом. Вместе с ним было арестовано ещё несколько человек, знавших товарища Сталина ещё по Гражданской войне. Одни, надеясь на старую фронтовую дружбу, начинали свои показания с пространных воспоминаний о Царицыне, называли десятки имён, вплетая в свои показания и тех, кто уже был арестован, и тех, кто ещё занимал высокие посты. Другие, наоборот, пытались всё отрицать. И тех, и других ждала одна участь: долгие ночи допросов с пристрастием и туманное будущее.
Но в отличие от них Виктор Семёнович в первых же показаниях написал сухо и кратко: где воевал, какие должности занимал, без каких-либо подробностей и, что главное, без указания фамилий высокопоставленных сослуживцев. На прямой вопрос следователя, молодого, но уже уставшего от бесконечного потока «врагов народа» человека, что он может сказать конкретно про руководителей обороны Царицына, событий польской войны, о командующих армиями и фронтами, Андреев лишь пожал плечами и ответил, что ничего сказать не может.