— Простой врач полевого госпиталя, а затем младший командир слишком мелкая сошка, — сказал он, глядя следователю прямо в глаза. — Я, конечно, как и тысячи других командиров и красноармейцев, видел со стороны товарищей Будённого, Ворошилова, Егорова, Сталина, Щаденко и других руководящих товарищей, но не более того. После войны ни с кем из них не встречался и не общался.
Высокопоставленных товарищей он сознательно перечислил по алфавиту, чтобы избежать даже намёка на особые предпочтения или близость к кому-либо.
Следователь подобными показаниями был явно озадачен и даже не смог этого скрыть. Виктор Семёнович видел, как тот нахмурился, перечитывая протокол, явно ожидая услышать что-то другое, более конкретное, более компрометирующее Но подтвердить или опровергнуть его слова о временах Гражданской войны могли только сами эти товарищи, а всё остальное: места службы, должности, легко проверялось по документам.
Большая часть партийной карьеры товарища Андреева прошла в Сибири и на Дальнем Востоке. Туда он попал сначала в двадцать первом году как командир Красной Армии, а после окончательного окончания Гражданской войны стал партийным работником. В Сталинград его перевели в конце тридцать седьмого.
Единственный раз, когда у Андреева как у делегата одного из партийных съездов была возможность оказаться в одном помещении с вождями и, возможно, напомнить о себе, оказался не реализован. Притом по банальнейшей, ни от кого не зависящей причине: у Виктора Семёновича приключился острый аппендицит, и по этой причине он не участвовал в работе главного партийного форума, пролежав всю его работу в больнице, и медицинские документы это подтверждали.
То, что его линия поведения была верной, он понял почти сразу же. Допросов с пристрастием, изнурительных, многочасовых, с стоянием у стены и лишением сна, избиений, оскорблений и требований сделать какие-то признания, ему избежать не удалось, таковы были суровые правила игры. Но следователи, что называется, делали это без особого энтузиазма и огонька, просто обрабатывая «клиента» как положено, для галочки. Били методично, но без ожесточения. Задавали вопросы, но не требовали невозможного. В их глазах он был мелкой рыбёшкой, не представлявшей большого интереса, и они просто отрабатывали план, выполняли своеобразную норму.
Но настоящим откровением стал для него день, когда в военкомате, куда он явился сразу после начала войны, ему вежливо, но твёрдо отказали в отправке на фронт. Ветерану Гражданской, человеку с боевым опытом, сказали, что его знания и организаторские способности куда нужнее в тылу. Именно тогда Виктор Семенович с холодком в душе понял, что некоторые товарищи наверху о нём не забыли.
А когда пришла телефонограмма с прямым указанием из Москвы немедленно ехать в разрушенный до основания Сталинград и занять должность второго секретаря горкома, он окончательно убедился: его не только помнят, но и дают ему новый и, он чувствовал, последний шанс.
Если он оступится, не оправдает возложенных ожиданий, не проявит той твёрдости и усердия, которых от него ждут, то расплата за это будет самой безжалостной и окончательной.
Несмотря на прошедшие четыре с лишним года со времени его ареста, в сталинградских обкоме и горкоме оказалось несколько сотрудников, помнивших его и, что удивительнее, сохранивших к нему хорошие отношения. Один из них, работавший тогда и сейчас в секретариате обкома, рассказал по большому секрету:
— Ты, Виктор Семенович, даже не представляешь, как Алексей Семёнович за вас бился. Письма в Москву писал, в НКВД обращался, доказывал, что дела сфабрикованы. Берия сам ваше дела просмотрел, представляешь? И распорядился пересмотреть. Так что ты товарищу Чуянову жизнью обязан, можно сказать.
Сопоставив даты, Андреев понял, что именно это было тем камешком, который решил его судьбу на весах жизни и смерти. Чуянов спас его. Сознательно или нет, но именно его действия вытащили Виктора Семёновича из мясорубки тридцать восьмого года.
Зная теперь в полной мере о цене его возможной, даже не ошибки, а скорее недостаточного усердия с точки зрения тех, кто сейчас занимает высокие кабинеты в Москве, Виктор Семёнович тем не менее был внутренне спокоен. Тот страх, что грыз его на Лубянке, сменился холодной, расчётливой решимостью.