В Дормостострое, Трестах очистки города и водоканализации с кадрами дела обстоят получше, там хоть какие-то люди есть, они в итоге и реально работают на объектах, особенно активно Дормостострой. Дороги городу нужны как воздух.
Привлекая для помощи солдат разных воинских частей, дорожники уже из четырнадцати полностью разрушенных больших мостов восстановили десять, причём довольно основательно, не на скорую руку. В первую очередь по важнейшему тракту Сталинград — Бекетовка. Они также полностью расчистили от завалов и частично подремонтировали разбитый тракт Сталинград — Красноармейск. И сейчас активно расчищают дороги жизненно важного тракта Сталинград — СТЗ.
Но, как говорится, не долго музыка играла. Отдохнувшие после тяжелейших боёв и пополнившиеся людьми и техникой части и соединения расквартированного в городе и области бывшего Донского фронта остро нужны на фронте, обстановка требует, и уже началась их плановая передислокация на другие участки. Это сразу же самым отрицательным образом отразится на темпах и качестве восстановительных работ в городе, и мне надо как-то умудриться заместить их кем-то и чем-то, найти замену солдатам. Но где взять людей, это большой вопрос.
Глава 9
В конторе горстройтреста была тишина, относительная конечно. Она по определению не может быть абсолютной в достаточно большом городе, даже в таком разрушенном как Сталинград.
Всё-таки Кировский район прилично уцелел, тем более что недалеко ГРЭС и судоверфь, а на них жизнь в буквальном смысле кипит, работа идёт круглые сутки без остановки. Тут восстановительные работы идут полным ходом, это видно и слышно даже на расстоянии.
А вот в конторе треста, с которым мне надо незамедлительно разворачивать кипучую деятельность, никого не было. Так мне показалось в тот момент, когда я вошёл в его двери. Достаточно длинный коридор и закрытые на замок двери нескольких кабинетов. На одной из дверей висела покоцанная табличка «Бухгалтерия», на другой просто цифра «2», ещё на одной ничего не было, просто массивная дубовая дверь с потёртой краской.
Коридор был обычным не узким, но и нешироким, стены выкрашены в какой-то неопределённый бежево-коричневый цвет и ободранный простой деревянный пол. Пахло застарелой пылью, табачным дымом и чем-то ещё, чего я не мог определить, возможно, просто тем запахом старых учреждений, который въедается в стены за годы работы.
И войной. Я не могу его описать, но он в разрушенном Сталинграде его нет, там просто запах разрухи. А здесь именно запах войны, ощущение какого-то начавшегося ужаса.
Я озадаченно остановился, не зная, что предпринять. Постоял секунд тридцать, прислушиваясь. Но в этот момент из конца коридора раздался звук, напоминающий треск печатной машинки, когда на ней работает очень опытная машинистка. Этот звук мне конечно был знаком, но не настолько, чтобы его сразу услышать и понять.
Детдомовец, а потом боец и командир Рабоче-Крестьянской Красной Армии с печатными машинками сталкивался не очень часто, инструктор горкома партии тоже ещё не успел привыкнуть к нему, а заслуженный строитель России просто забыл за давностью лет. Но память Сергея Михайловича всё же подсказала, что это именно она, и я медленно пошёл на звук, опираясь на трость.
Я медленно пошёл по коридору и обнаружил, что он поворачивает налево и сразу же упирается в закрытую дверь, из-за которой и раздавался звук работающей пишущей машинки, размеренный и ритмичный, с редкими паузами, когда машинистка, видимо, сверялась с оригиналом текста или обдумывала формулировку.
Я толкнул дверь, и она со скрипом открылась, её петли явно давно не смазывали или скорее всего им уже никакая смазка не могла помочь. Пишущая машинка сразу же умолкла, и наступила тишина.
Прямо передо мной с широким окном за спиной с видом на великую русскую реку сидела худая, высохшая женщина с пучком редких полуседых волос на голове, совершенно неопределённого возраста. Ей возможно сорока может пятьдесят или даже шестьдесят, война и разруха состарили многих раньше времени. Лицо было всё в глубоких морщинах, кожа землистого цвета, под глазами тёмные круги. Одета она была в какую-то выцветшую синюю кофту, явно перелицованную не один раз, воротничок которой пожелтел от времени.
На столе перед ней стояла какая-то древняя пишущая машинка, чёрная, с облупившейся краской на корпусе, клавиши стёрлись от многолетнего использования. Рядом лежало три стопки бумаг: одна, самая маленькая, вероятно то, что уже было напечатано, беря листы из более увесистой стопки с каким-то рукописным текстом, явно написанным быстро и не слишком разборчиво. Третья стопка была самая большая. Это были чистые листы, совершенно привычного мне формата А4, который сейчас, в апреле сорок третьего года, называется просто формат 4.