Слева от неё была закрытая дверь, а справа открытая в какой-то кабинет, из которого раздавались тихие голоса: мужской, низкий и хрипловатый, и женский, высокий и напряжённый. О чем шел разговор я не понял, вроде прозвучали слова накладные, поставки кирпича и цемент.
Машинистка в момент моего появления замерла с руками, поднятыми над клавиатурой, пальцы её застыли в воздухе. После короткой секундной паузы, во время которых она окинула меня взглядом и с дрожью в голосе спросила:
— Товарищ, вы по какому вопросу?
По тому, какой взгляд был брошен на мою трость, я понял, что она наверняка уже догадалась, кто перед ней и по какому вопросу. В её глазах мелькнул страх, смешанный с любопытством. Видимо, мой визит был ожидаем, и новости обо мне уже дошли до этого кабинета.
Я достал служебное удостоверение и показал его секретарю, развернув книжецу так, чтобы она могла прочитать все данные.
В том, что это приёмная управляющего треста, который наверняка разговаривает с кем-то в кабинете с открытой дверью, уверенность у меня была стопроцентная. Эта несчастная и забитая женщина, а это у неё было написано на изможденном лице, является секретарём, привратником, который в хорошие времена должен решить, пускать ли посетителя к начальству или отправить восвояси с отпиской.
— Мне нужен товарищ Беляев Сидор Кузьмич, управляющий Сталинградским Горстройтрестом, — произнёс я ровным тоном, стараясь звучать официально, но не угрожающе.
Секретарь сделала судорожный глоток, но ответить не успела. В дверях кабинета появился человек, среднего роста, широкоплечий, с коротко стриженными почти седыми волосами, и спокойным, ровным, без каких-либо эмоций голосом сказал:
— Я Беляев, слушаю вас.
Я молча показал ему своё удостоверение, и управляющий, мельком глянув на него, уже явно зная, кого ожидать, посторонился, пропуская меня в свой кабинет. Движение его было вежливым, но в нём не чувствовалось ни подобострастия, ни враждебности, просто деловое приглашение войти.
Ему было, наверное, лет пятьдесят. На нём была военная форма довоенного образца, гимнастёрка защитного цвета с карманами на груди, потёртая, но чистая и аккуратная. Знаков отличия в выгоревших петлицах не было, но я понял, что на них следы двух шпал, то есть он был майором. На груди был след от ордена, вероятнее всего от «Красного Знамени», по форме следа это вполне можно определить. Коротко подстриженные волосы не производили впечатления естественной седины, она такой бывает от пережитого. Лицо было спокойным, даже усталым, со множеством мелких морщин вокруг глаз и рта.
Но главное в его внешности было другое, что поразило меня так, что мне стало трудно дышать, в груди сжалось что-то, и я на секунду почувствовал головокружение. Это была та самая мгновенная связь между людьми, прошедшими через одно и то же испытание.
У управляющего городским строительным трестом не было правой руки, пустой почти от правого плеча рукав кителя был аккуратно заправлен за пояс, закреплён там английской булавкой. Он вероятно был хорошо информирован о моей персоне, потому что сразу посмотрел на мою раненую ногу и трость, которая была у меня в руках. В его взгляде не было жалости, только понимание и молчаливое признание общности судьбы.
— Вы, Георгий Васильевич, здесь в Сталинграде получили? — Беляев кивком головы показал на мою ногу, когда мы вошли в кабинет.
— Да, ротой у Родимцева командовал, — ответил я, оглядывая помещение.
Кабинет был достаточно большим, не меньше тридцати метров с высокими потолками. Одно большое окно выходило на Волгу. Вдоль задней стены стоял массивный письменный стол, заваленный папками, чертежами и кипами бумаг. Перпендикулярно к нему, стоял длинный стол для совещаний, метра три длиной, покрытый зелёным сукном, местами протёртым до основы. На боковой стене, напротив окна висели карты города, довоенная и современная, выполненная от руки, с большим количеством разноцветных отметок.
— Обидно, в последние дни, добивали уже фрицев. Мне сослуживцы потом рассказали, это было чуть не перед последним боем. Как пишут журналисты в газетах: шальная мина.
— На войне шальных мин и пуль не бывает, — философски заметил Беляев, и в его голосе прозвучала горечь. — Меня вот тоже, считай, от Могилёва до Сталинграда ни разу не зацепило, а на Дону вот… — он ткнул подбородком в пустой рукав, и это движение было наполнено такой болью, что я невольно поёжился. — Я сам сталинградский, до войны дома строил, жилые районы, школы, больницы, целые кварталы возводили, а потом, в других местах правда, всё больше их взрывал, когда отступали. Сначала саперной ротой командовал, потом отдельным батальоном. Сюда меня, как вы понимаете, после госпиталя направили. Задачу поставили очень боевую: в кратчайшие сроки город восстановить.