Моих уральских ребят в поездку в разрушенный Сталинград собирали всем миром, и, наверное, это делали очень умудрённые жизнью люди. Суперчая, которым нашего коменданта угостили саперы, у них с собой не было, а вот простого и доступного они с собой привезли килограмма три, в нескольких бумажных свёртках. Кроме этого килограмм пять кускового сахара, грамм двести сухих дрожжей, настоящей ржаной муки килограмма четыре, соленого сала граммов пятьсот и какого-то вяленого мяса около килограмма. И конечно американская тушёнка.
В том, что их так основательно собрали перед поездкой в разрушенный Сталинград, ничего удивительного не было. Большинство из них, кроме нескольких человек типа Василия, списанных под чистую с фронта по ранению, работали на оборонку, на заводах Урала, и по их рассказам зарплату получали приличную, которую некоторым даже некуда было тратить, ведь в магазинах было пусто. Деньги копились, но потратить их было не на что.
А когда стало известно, что группа добровольцев едет восстанавливать Сталинград, то рабочие дружно скинулись, и ребятам собрали такие суперпосылки, что глаза разбегались. В больших уральских городах, как собственно и почти везде в глубоком тылу, на рынках и базарах много чего можно было купить, если были деньги. Особенно хорошо торговали на толкучках, где можно было выменять что угодно на что угодно. А тут ещё и компетентные товарищи постарались и сумели организовать бартер с каким-то Закавказьем, где, например, в отношении продовольственного обеспечения ничего не изменилось за время войны. Там по-прежнему были и фрукты, и овощи, и мясо, и сыры.
Где это точно, я расспрашивать ребят не стал: меньше знаешь, крепче спишь, да и не моё это дело. Они сказали только, что это где-то на турецкой границе, возможно, Грузия или Армения. Кстати, ребята ничего не рассказали и про то, что на что был обмен, видимо, это была коммерческая тайна или просто не хотели распространяться о делах, которые могли быть не совсем легальными.
Кроме этого, Василий оказался ещё тем жуком, хитрым и изворотливым. Не знаю, что уж там у него за особые отношения с саперами, работающими вокруг Блиндажного, но немецкие консервы, которые вполне ещё годятся для еды, они находили при разминировании регулярно и подгоняли нашему коменданту. То ли Василий их чем-то снабжал, то ли просто дружба фронтовая, но факт оставался фактом.
Я, кстати, сегодня решил этот вопрос прояснить и напрямую спросил у Василия, когда мы ехали сюда в трест:
— Василий, скажи честно: проблем с особым отделом не будет? — он засмеялся, откровенно и весело, а потом совершенно серьёзно ответил:
— Не будет, товарищ лейтенант. Вот вы, когда были на фронте, можете вспомнить, чтобы какой-нибудь особый отдел обвинил в мародёрстве или ещё в чём-то плохом нашего бойца, который взял в бою или после него свой законный трофей? Ребята-саперы нам не драгоценности приносят, не золотые часы или бриллианты, а в основном найденные немецкие пайки, консервы, которые ещё можно есть, тем более мы им помогаем.
— Это как помогаете? — ошеломлённо спросил я, совершенно не понимая, что он имеет в виду.
— Очень просто, товарищ лейтенант, — Василий ухмыльнулся. — Вы думаете, почему они так шустро всё вокруг разминируют? У нас тут фронтовики интересные имеются, которые знают, где немцы любили мины ставить. А потом, вы знаете, пёс к нам приходит, большой такой, дворняга. Поймать не можем, как ни пытаемся, убегает. Но заметили, если как над одним и тем же местом несколько раз стоит и лает, значит, ищи там мину. Вот и указываем саперам места, где проверить надо.
Я смотрел на Василия и не мог поверить в правдивость его рассказа, хотя война научила верить в самые невероятные вещи и уже понавидался такого, что оторопь брала, когда вспоминал. А уж что память Сергея Михайловича тут же выдавала из своих немалых жизненных запасов… Но этот рассказ про бездомную собаку-самоучку…
— Надо как-то с псом договориться, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — Приручить его, накормить, сделать официальным помощником саперов.
— Да мы пытаемся, товарищ лейтенант, — вздохнул Василий. — Но он тут же уходит куда-то в развалины, как только мы к нему приближаемся. Боимся очень, как бы его кто случайно не подстрелил, ведь бродячих собак у нас стреляют, чтобы не распространяли болезни.
— Да, — покачал я головой, — задача, однако. Надо будет это дело как-то организовать, может быть, через ветеринарную службу.
— Ребята-саперы говорят, у них со дня на день какой-то важный офицер из госпиталя вернётся, их командир. Они уверены, что он с собакой договорится, он, видите ли, всегда с животными общий язык находит.