— Каюсь, за неделю в Сталинграде не удосужился к вам заехать и познакомиться, — начал я, оглядывая кабинет. — Теперь вот придётся навёрстывать упущенное ударными методами. Но у меня, товарищи, есть оправдание.
Я сжал в кулак правую ладонь, резко поднял её до уровня лица и выбросил вверх указательный палец. Беляев и Орлова удивлённо и даже немного ошарашенно выкатили глаза, взгляд которых невольно оказался прикованным к моему пальцу. Анна Николаевна даже слегка отшатнулась назад, видимо решив, что сейчас начнётся разнос. Её лицо побледнело, и я понял, что женщина привыкла именно к такому стилю общения с партийными работниками.
— Вот это всё, товарищи, сейчас совершенно не надо, — я показал на стол, заваленный бумагами, а потом на прикреплённую к стене карту современного Сталинграда, — Ваша карта другое дело. Наглядно и очень понятно. Видно, что делали с душой, вручную. А вот бумаги давайте вон на тот стол уберём. Я за эту неделю с положением дел в городе и области хорошо ознакомился, и на местности, и в секретной части обкома.
Таких слов от меня управляющий со своей подчинённой явно не ожидали и выглядели растерянными, особенно заведующая архивом.
Расцветка канцелярской крысы на её лице, серовато-бледная от постоянного сидения в помещении, сменилась пунцовым румянцем. Она просто запылала, явно смущённая моими словами и не зная, как реагировать на такое необычное начало разговора.
Видимо, они готовились к стандартной партийной проверке с докладами, цифрами и оправданиями невыполнения планов, а тут появился какой-то молодой инвалид с одной ногой, который всё это отметает с порога.
— Мне хоть и годов мало, и образование пока так себе, — я щёлкнул языком и помотал руками, словно отгоняя ненужные мысли. — Но на мой взгляд, только…
У меня на языке вертелось очень нехорошее слово про всю эту бумажную волокиту, но я решил немного коней придержать, не зная ещё источник их информации и не желая обижать людей с первых минут знакомства.
— Поэтому давайте лучше приступим к делу. Скажите, пожалуйста, вы сегодня обедали?
Вопрос прозвучал неожиданно даже для меня самого, но, взглянув на осунувшиеся лица обоих работников треста, на запавшие глаза Анны Николаевны, на бледность Беляева, я понял, что попал в точку. Время явно было уже не обеденное, это показывали часы на стене, явно каким-то чудом уцелевшие в этом здании.
Мы с Андреем и нашим водителем Михаилом успели пообедать, заскочив в нашу партийную столовую, когда по дороге сюда заехали в обком за документами, которые уже оперативно для меня успели подготовить.
Во время нашего совещания в углу кабинета Чуянова сидела стенографистка, молодая девушка с быстрыми руками, и она, похоже, успела всё записать, не пропустив ни одного слова.
Сотрудники обкома или горкома, я пока толком не совсем понимаю, кто есть кто в этой партийной иерархии, видимо, хорошо понимают значение русского слова «надо». Они всё расшифровали, разобрались с моими набросками и приготовили мне целых три увесистые папки с рабочими документами, справками о состоянии дел и статистическими данными. По дороге я успел их пролистать и счёл, что для начала работы их информации вполне достаточно.
А вот в этом помещении прошедшим обедом явно не пахло. Тут скорее всего погоняли пустой чай, без сахара, с парой сухариков, и на этом всё. Гарантированный паёк гражданского персонала в Сталинграде был пока еще скудным даже по военным меркам.
Анна Николаевна растерянно посмотрела на своего начальника и громко сглотнула, не решаясь ответить на мой прямой вопрос. Её руки нервно теребили край платья, и я увидел, как она кусает нижнюю губу.
В это время я услышал голоса в приёмной, и в кабинет вошли Андрей, секретарь, которая явно была родственницей заведующей архивом, настолько сейчас они были похожи друг на друга, и ещё какой-то мужчина.
Он был коротко стрижен, и на нем была новенькая офицерская форма только что принятая в нашей армии, но без погон. На голове у него была лихо заломленная набок фуражка, и я сразу же решил, что этот товарищ из донских казаков. Что-то в его осанке, в посадке головы, в том, как он двигался, выдавало казачью породу и фронтовую закалку.
— Это наш главный инженер, Дмитрий Петрович Кошелев, — представил вошедшего Беляев, слегка оживившись.
Показав на меня рукой, он коротко добавил:
— Товарищ Хабаров, из горкома партии.