У всех троих вошедших руки были заняты. Андрей пыхтел под тяжестью ноши, но всё-таки за один раз нёс все документы, которые мы прихватили с собой из обкома, аккуратно сложенные стопкой и перевязанные тесёмкой.
Кошелев нёс большой медный самовар, который явно видел хорошие времена, начищенный до блеска и украшенный революционным орнаментом, который я ясно теперь разглядел.
А секретарь несла посылку Василия, нашего товарища коменданта, от которой шёл просто одуряющий запах свежеиспечённого хлеба, сала и чего-то ещё очень аппетитного.
Поставив всё на большой «совещательный» стол, который явно был главным предметом мебели в этом кабинете, мы общими усилиями быстро переложили все бумаги со стола управляющего на «сиротский», стоящий в углу. Документы легли неаккуратной кучей, съезжая друг на друга, но сейчас это никого не волновало.
Секретарь быстро принесла идеально вымытые, почти новые эмалированные кружки с синими цветочками, большой заварной чайник из потемневшего от времени фарфора, который быстро занял своё рабочее место на самоваре. Кошелев тут же немного раскочегарил самовар, подбросив углей из принесённого совка, хотя тот ещё даже не успел толком погаснуть и продолжал тихонько гудеть, распространяя приятное тепло.
Андрей тем временем начал разворачивать посылку Василия, аккуратно развязывая узлы на чистой холщовой ткани. Успел при этом буркнуть, не поднимая головы:
— Не пошёл он, Георгий Васильевич. Сказал, что сыт после обеда, а машину без присмотра оставлять нельзя. Будет караулить.
«Тоже верно», — подумал я, помогая доставать из посылки тяжёлые ржаные лепёшки, еще мягкие и источающие невероятный аромат.
По ночам иногда в Сталинграде, в разных районах разрушенного города, продолжали стрелять. В городе бывало неспокойно. Мародёры, дезертиры, просто отчаявшиеся люди, готовые на всё ради куска хлеба или тёплой одежды.
Скорее всего, именно это и было причиной того, что меня в Горьком вооружили табельным оружием Красной Армии и не спешат из неё списывать окончательно. Мастерство командира-фронтовика, наверное, у меня на лице написано, хотя командовал я всего лишь стрелковой ротой и то недолго, до ранения здесь в Сталинграде.
От разложенного на столе богатства посылки нашего товарища коменданта у всех присутствующих, наверное, потекли слюнки. Я был совершенно не голоден после нормального обеда в столовой, но запах свежеиспечённого хлеба, а его ребята Василия закончили печь уже глубокой ночью, капитально ударил по вкусовым рецепторам.
В голову вдруг пришла совершенно шальная мысль об организации бартера с районами Закавказья, где с продуктами более-менее нормально, урожаи собирают, скот разводят, а вот как у них интересно обстоят дела с техникой? С тракторами, грузовиками, другой техникой?
Я был уверен, что моя затея с ремонтом разбитой немецкой техники взлетит, получит одобрение, и можно будет попытаться получить разрешение на натуральный обмен товарами. Сталинград предоставляет вам, например, восстановленные автомобили и трактора, переделанные из разбитых немецких танков и самоходок, а вы нам взамен продукты питания, семена для посева, ту же скотину в область, в том числе и племенной. Но делать это нужно только официально, строго с разрешения руководства страны и через соответствующие органы. Иначе можно влететь по полной программе, обвинят в хищении социалистической собственности и спекуляции в военное время.
Погружённый в свои мысли о логистике и возможностях обмена, я даже не заметил, как на столе появился свежезаваренный чай, конечно, сладкий, с сахаром, и бутерброды с тонко нарезанным салом и вяленым мясом.
Секретарь куда-то быстро сходила и принесла вообще деликатес в нынешнее голодное время: свежий зелёный лук, видимо, с какого-то подоконника.
Погружённый в свои мысли о своём очередном «великом» замысле, связанном с восстановлением города, я почти равнодушно, как что-то само собой разумеющееся, воспринял информацию о том, что секретаря зовут Зоя Николаевна. Кошелев оказался младшим братом её покойного мужа, похоронка на которого пришла неделю назад из-под Харькова, где сейчас идут ожесточённые бои. С заведующей архивом они родные сёстры-погодки, почти близнецы по внешности. Анне оказалось сорок шесть лет, а Зое, соответственно, сорок пять. Обе теперь с одиночку детьми на руках, пытаются выжить в этом разрушенном городе.
Последнее время, погружённый в свои заботы и мысли о восстановлении Сталинграда, о панельном строительстве, о ремонте техники, я даже как-то слегка отстранённо стал воспринимать продолжающуюся на западе страны войну. Несколько дней подряд ни разу никто в моём присутствии не говорил о пришедших кому-то похоронках, и не было слышно того бабьего дикого воя по погибшему или пропавшему без вести мужику, который иногда приходилось слышать в госпитале в Горьком. Не видел в глазах людей того невысказанного укора, который читался там раньше: ты хоть без ноги, но живой, вернулся, а мой…