Привычной для современных лайнеров того времени герметизации пассажирского салона здесь, конечно, нет и в помине. Иногда даже отчётливо кажется, что свободно гуляет холодный ветер, беспрепятственно продувает многочисленные щели в обшивке. Соответственно нет и той комфортной тишины, к которой привыкли пассажиры современных лайнеров будущего. Тяжело работающие поршневые двигатели очень хорошо слышно постоянно, их монотонный гул непрерывно присутствует в тесном салоне, назойливая вибрация ощутимо передаётся по всему тонкому металлическому корпусу машины. Несколько раз за время полёта мы неожиданно попадали в так называемые воздушные ямы, резкие перепады давления. Самолёт внезапно резко проваливался вниз, теряя высоту, а потом так же внезапно резко шёл обратно вверх, восстанавливая положение. Ощущения при этом, честно скажу, отнюдь не самые приятные для неподготовленного человека. Желудок куда-то уходит вниз, сердце тревожно замирает, появляется лёгкая тошнота. Но в целом переносится значительно лучше, чем я ожидал. Нет, кстати, абсолютно никаких привычных ремней безопасности и соответственно зажигающихся предупреждающих надписей над головой. Просто сиди спокойно на своём месте и крепко держись обеими руками за подлокотники кресла, когда самолёт сильно тряхнёт при попадании в турбулентность.
Примерно через час монотонного полёта комиссар Воронин, который до этого момента летел совершенно молча, сосредоточенно и внимательно что-то читая в толстой папке с документами, любезно поданной ему расторопным адъютантом, наконец отложил в сторону свои. Он устало потёр покрасневшие глаза и переносицу, на мгновение прикрыл веки, давая отдых зрению, а потом неожиданно вдруг очень по-доброму, почти отечески улыбнулся, обратившись непосредственно ко мне:
— Вы, Георгий Васильевич, сегодня утром наверняка даже нормально чаю горячего не попили перед срочным вылетом, не говоря уже о завтраке. Поэтому я настоятельно предлагаю хорошенько позавтракать сейчас. Полёт предстоит ещё довольно долгий, а работать и думать на совершенно голодный желудок очень тяжело и вредно для здоровья.
Услышав негромкие слова комиссара, явно прозвучавшие как команда, дремавшие до этого момента на задних сиденьях гражданские товарищи в штатском, быстро и слаженно поднялись, встрепенувшись, как по команде. Буквально ниоткуда, словно по волшебству, мгновенно появились несколько больших стандартных армейских двенадцатилитровых термосов, хранящих тепло. В них оказалась вполне съедобная горячая гречневая каша, щедро сдобренная качественной американской тушёной говядиной из ленд-лизовских поставок, и крепко заваренный приятно сладкий чай. Кроме этого обнаружился хорошего качества душистый ржаной хлеб, испечённый совсем недавно, и рассыпчатое сладкое печенье. Так что импровизированный завтрак в воздухе получился вполне ничего, по суровым военным временам даже просто отличный и сытный.
Расторопные гражданские товарищи быстро и споро всё убрали после трапезы, работали слаженно и явно привычно, и тут же снова безмятежно погрузились в глубокий сон, удобно устроившись на своих прежних местах. Бдительный адъютант комиссара, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу даже ночью, аккуратно пристроился в свободном кресле непосредственно сзади меня, чтобы при необходимости быть рядом. А сам комиссар Воронин пересел поближе, заняв свободное кресло рядом со мной, располагаясь к доверительной беседе.
— Вы, Георгий Васильевич, если мне не изменяет память, родом из Белоруссии, если я не ошибаюсь? — спросил он достаточно тихо, доверительно, откинувшись на потёртую спинку кресла и внимательно глядя мне в глаза.
Мне стало интересно, как вообще такой человек, досконально знающий своё дело, может серьёзно ошибаться в подобных базовых вещах. Наверняка моё подробное личное дело он изучил не один раз, а многократно, до мельчайших деталей. Такие опытные люди знают о тех, с кем имеют дело по службе, абсолютно всё до самых мельчайших, казалось бы, незначительных подробностей биографии.
— Наверное, так оно и есть, — неопределённо пожал я плечами, стараясь не показывать излишних эмоций. — Так, по крайней мере, официально написано в моих документах и справках. Но у меня, к сожалению, нет абсолютно никаких ранних детских воспоминаний о том периоде жизни. Все мои осознанные воспоминания начинаются только с детдома в Минске, примерно лет в шесть-семь от роду, да и то достаточно отрывочные, сумбурные, не складывающиеся в цельную картину. По-настоящему чётко и ясно всё помню только с того момента, когда уже пошёл в школу учиться.