Это, конечно же, не было правдой, сознательной ложью. После загадочного попаданства мне совершенно не составляет никакого труда свободно вытащить из глубин памяти самые ранние детские воспоминания совсем юного маленького Гоши. Именно так ласково называли меня мои настоящие родители, трагически погибшие при исполнении долга на далёкой пограничной заставе. И я сейчас совершенно отчётливо и в деталях помню, как именно они выглядели в последние дни жизни, легко и ясно представляю во всех подробностях ту саму заставу, её расположение, и, скорее всего, даже без особого труда смогу достаточно уверенно сориентироваться на незнакомой местности, если когда-нибудь волею судьбы окажусь в тех отдалённых краях.
Особенно хорошо и в мельчайших деталях помню тот страшный неравный бой, в котором героически погибли начальник пограничной заставы и его молодая верная жена, мои несчастные родители, оставившие сиротой маленького Гошу. Отчётливо помню пулеметные очереди, разрывы гранат, крики раненых, едкий дым, леденящий детский страх, себя, спрятанного в темноте погреба.
— А фотографии ваших родителей вы когда-нибудь видели хотя бы раз? — продолжал неспешно и методично расспросы опытный комиссар.
— Нет, не видел ни разу, — честно покачал я головой, не скрывая правды.
Фотографии родителей я действительно не видел никогда в жизни. Как они выглядели накануне своей трагической гибели, в памяти было достаточно чётко, живые образы сохранились. А вот их реальных фотографических изображений в руках ни разу не попадалось, да и неоткуда им было взяться. В суровом детдоме таких личных вещей воспитанников просто не хранили по определению, это было не принято.
Комиссар Воронин достал из своего потёртого кожаного портфеля, тут же услужливо поданного всегда готовым адъютантом, какую-то старую папку. Раскрыл её очень осторожно и бережно, словно там находится что-то чрезвычайно ценное и хрупкое, и молча протянул мне уже заметно пожелтевшую от времени и многочисленных прикосновений фотографию приличного размера.
На ней запечатлена счастливая и искренне радостная совсем молоденькая девушка, празднично и нарядно одетая, с живой свежей розой, заботливо вплетённой в красиво уложенные тёмные волосы. Она спокойно сидит на простом деревянном стуле, а за её спиной стоит статный подтянутый молодой красный командир в новенькой форме, который явно с большим трудом сдерживает счастливую широкую улыбку, готовую вот-вот озарить лицо. Молодые лица буквально светятся неподдельным счастьем, юностью, искренней верой в светлое будущее, любовью друг к другу.
— В этот торжественный день ваши родители официально стали мужем и женой, — очень тихо, с каким-то особым уважением произнёс комиссар.
Я осторожно перевернул хрупкую фотографию и вслух, немного волнуясь, прочитал выведенное чёткими чернилами на обороте:
— Город Владивосток, двадцать первое июня тысяча девятьсот двадцать второго года.
— На самом деле вы родились именно там, на Дальнем Востоке, — спокойно продолжил свой рассказ Воронин. — У нас в архивах есть все необходимые официальные документы, убедительно подтверждающие именно это. Если вы того пожелаете и сочтёте нужным, то все официальные данные о точном месте вашего рождения в документах можно легко исправить на соответствующие действительности. Это совершенно не составит никакого труда для соответствующих органов.
— А зачем мне это нужно, — искренне недоумевая, пожал я плечами. — Мне уже неоднократно приходилось писать подробную автобиографию. И я всегда просто максимально честно указываю реальные обстоятельства своего попадания в детский дом, не скрывая ничего. Конкретное место официального рождения в документах не так уж и важно в моём положении.
— Дело, конечно, исключительно ваше личное, — легко согласился Воронин, не настаивая. — Но вы обязательно должны знать правду о своём происхождении. И что существует настоящая фотография ваших родителей в день свадьбы, и официальные документы о вашем точном реальном месте рождения. Если что-то понадобится или возникнут вопросы, всегда можете обращаться по этому поводу.
После этого серьёзного разговора комиссар тоже решил немного подремать, отдохнуть, удобно устроился на своём месте, закрыл глаза. И дальше практически до самой Москвы, до начала снижения, мы летели в полном молчании, каждый думая о своём. Я задумчиво смотрел в небольшой иллюминатор, невольно думал о своих настоящих родителях, которых толком не помнил, о той совсем другой жизни, которая теоретически могла бы быть, если бы не трагедия на заставе.