Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».
Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.
У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.
Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.
И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.
Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить:
— Вы раньше бывали в Москве?
Мне так и хотелось ему крикнуть: конечно, и не только бывал, а жил, перестраивал ее и строил новые районы! Но ничего этого не произошло, и я только сдавленно ответил:
— Нет.
После паузы добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— В сорок первом в Подмосковье воевал.
— Понятно, — кивнул Прокофьев и больше не задавал вопросов.
Площадь Белорусского вокзала, и дальше вниз, к Кремлю, улица Горького. Здесь больше незнакомого, чем известного мне. Памятника Горькому еще нет, бронзовый Пушкин стоит на своем первоначальном месте. Нет памятника Юрию Долгорукому. С трудом в желтом трехэтажном здании я узнаю будущую резиденцию московского мэра двадцать первого века. Сердце сжимается от этого двойного видения, когда знаешь, что будет, но видишь, что есть сейчас.
Мы выезжаем к гостинице «Москва», сердце у меня готово выскочить. Это не тот, по моему мнению, монстр, сооруженный в двадцать первом веке, а настоящая историческая гостиница, величественная и прекрасная. Та самая, с легендой о двух разных фасадах, потому что Сталин якобы утвердил два варианта проекта одновременно.
Машина поворачивает направо, и я понимаю, что мы едем в Кремль. У меня пересыхает во рту. Кремль! Сердце страны, место, где принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов.
Мы заезжаем через Боровицкие ворота. Охрана проверяет документы у Прокофьева, бросает профессиональный взгляд на меня. Шлагбаум поднимается. Вот раздается скрип тормозов, машина останавливается. Второй сопровождающий быстро выскакивает из нее и открывает передо мной дверь.
— Следуйте за мной, товарищ Хабаров, — говорит уже успевший выйти Прокофьев.
У меня от неожиданности немного дрожат колени. Еще бы! Передо мной открывают двери корпуса номер один, исторического Сенатского дворца Кремля, резиденции руководства страны. Здесь работает сам Сталин. Здесь принимаются решения о судьбе войны.
Ноги немного ватные, и я иду как в тумане, но стараюсь четко следовать указаниям впереди идущего Прокофьева. Сзади, наверное, идет второй сопровождающий, но оглядываться я не решаюсь.
Мы входим в здание. Высокие потолки, широкие коридоры, паркет под ногами. Запах воска и какой-то особенной, торжественной тишины. Навстречу идут люди в военной форме и в партийных френчах. Все сосредоточенные, озабоченные, занятые своими делами.
Мы поднимаемся на второй этаж. Прокофьев останавливается у массивной двери, стучит, ждет разрешения войти. Нас заводят в достаточно просторную приемную с несколькими дверями, ведущими, очевидно, в кабинеты.
— Садитесь, товарищ Хабаров. Ожидайте, — говорит Прокофьев, указывая на ряд стульев вдоль стены.
Я сажусь на предложенный стул. Постепенно сердце успокаивается, в голове светлеет. Оглядываюсь по сторонам и вижу сидящих рядом Канца и Маркина. Они смотрят на меня радостно и в то же время растерянно. Канц даже привстал было, но я еле заметно покачал головой, мол, не надо, сиди.