Процессом руководит товарищ Прокофьев. Ему моя персона, похоже, поручена целиком и полностью. Он чувствует себя здесь как дома, явно не в первый раз занимается подобными делами. Командует уверенно, все его слушаются беспрекословно. Интересно, в ресторан, а поход в это заведение сегодня обязательно будет, он с нами тоже пойдет? Хотя какие сейчас рестораны, наверняка одни слезы, только расстраиваться. Продуктов нет, меню скудное, обслуживание хромает. Война всё-таки.
— Располагайтесь, товарищи, — Прокофьев показывает на длинный стол и сам садится вместе с нами. — Сейчас вам принесут документы. Внимательно читайте перед подписью, хотя времени у нас не так много. Если что непонятно, спрашивайте сразу, не стесняйтесь.
Он достал из кармана портсигар, предложил нам папиросы. Канц взял, я отказался. Прокофьев закурил, выпустил струю дыма.
— Начинайте, — командует он через минуту. — Время уже поджимает.
Какие там у Маленкова расклады, я не знаю. Но вроде бы товарищ Сталин в Кремль всегда приезжает ближе к вечеру, обычно после обеда, часам к четырём-пяти, и скорее всего сегодня Маленков должен докладывать об этом деле. А сейчас уже время далеко за полдень, часы показывают без малого два, и действительно надо спешить. Прокофьев явно нервничает, хотя старается этого не показывать.
Нам приносят каждому по целой папке документов. У дамы в очках, лет пятидесяти, которая, положив передо мной папку, осталась стоять за спиной, немного тряслись руки. Я перехватил её взгляд, испуганный и в то же время удивленный. Она явно не понимала, что происходит, но знала, что дело почему-то важное. Государственное На документах стоят печати, подписи больших людей.
Что совсем не удивительно. Простым советским гражданам, а наша простота на лбу написана аршинными буквами, оформляется патент по иностранному образцу. И ладно бы что на самом деле важное и секретное, какое-нибудь военное изобретение, новый танк или самолёт, новая пушка или миномёт, а тут какой-то протез. Медицинское приспособление для инвалидов. Хотя после Сталинграда, после зимних боёв инвалидов в стране стало очень много. Тысячи, десятки тысяч людей потеряли ноги, руки.
Моя папка самая толстая. В ней наша коллективная заявка, которую я быстро просматриваю, и поднимаю глаза на нашего визави. Он сидит напротив, внимательно следит за процессом. Он жестом кого-то подзывает, и мне из-за спины подают письменный прибор. Массивная перьевая ручка ложится в руку удобно, привычно. Чернила свежие, ярко-чёрные, не расплываются на бумаге.
Я медленно и аккуратно ставлю свою подпись. Стараюсь выводить каждую букву разборчиво. Понимаю, что это исторический документ, который, возможно, будут изучать потомки. Первый подписанный мною документ тут же забирается и идет к Канцу. А я знакомлюсь со всеми остальными: идеально составленным техническим описанием, какими-то расчетами эффективности и прочими бумагами. Видно, что над документацией работали специалисты высокого класса. Каждая формулировка выверена, каждое слово на своём месте. Чертежи выполнены профессионально, с соблюдением всех стандартов. Размеры указаны точно, проекции правильные.
Через полчаса первая часть оформления закончена. В заметно похудевших папках перед каждым из нас лежит всего один документ: о передаче всех юридических прав на сделанное нами изобретение и полученный на него патент нашему родному государству, Советскому Союзу. Формулировки стандартные, без всяких недомолвок. Всё чётко, ясно, по-деловому.
Я ставлю последнюю подпись, и документ тут же у меня забирается. Всё! Дело сделано. Теперь патент принадлежит государству.
«Да, умеют у нас, оказывается, работать, когда очень надо, — приходит в мою голову мысль. — Всё сделано очень быстро и без единого лишнего слова. Как по маслу. Никаких проволочек, никакой волокиты. Никаких бесконечных согласований и хождений по кабинетам».
Прокофьев вышел из кабинета, и мы молча сидим, не зная, что нам делать. Я разглядываю кабинет, пытаясь запомнить детали. Кто знает, доведётся ли ещё раз здесь побывать. На стене висит большой портрет товарища Сталина в маршальской форме, под ним карта Советского Союза с отмеченной линией фронта. У окна стоит глобус на деревянной подставке. На полках книги в кожаных переплётах.
Через несколько минут Прокофьев возвращается, радостно и приветливо улыбаясь. Видно, что он доволен результатом. Напряжение спало с его лица. Даже походка стала легче.