Я сделал паузу и ещё раз внимательно посмотрел на стоящих вокруг меня ребят. Лица задумчивые, кто-то кивает, кто-то хмурится, обдумывая мои слова. Похоже, мои слова нашли дорогу к их сердцам, по крайней мере, мне так показалось.
— Поэтому я предлагаю вам сейчас проголосовать следующую резолюцию собрания, — я постарался ещё больше возвысить голос. — Увеличить учебное время до двенадцати часов в сутки, восемь часов обязательный, подчёркиваю, обязательный сон, два часа приём пищи, остальное личное время, которое тратить преимущественно на подготовку к учёбе, с тем чтобы в кратчайшие сроки закончить курс обучения и выйти на производство полноценными специалистами.
Небольшая пауза, я медленно считаю до пяти.
— Кто за это предложение, прошу поднять руки.
Все, кто в моём поле зрения, дружно подняли руки. Лес рук, почти без исключений. Щупленькая девчушка даже хотела поднять и вторую руку, но её одёрнули соседи.
— Кто против? — ни одной руки.
— Кто воздержался?
Такой же результат. Я довольно заулыбался и подвёл итог.
— Моё предложение принято единогласно. Спасибо вам, ребята. Вы приняли правильное решение. Давайте не будем терять время, за учёбу. Чем быстрее выучитесь, тем быстрее начнёте строить новый Сталинград.
Ребята стали расходиться, кто-то хлопал в ладоши, кто-то переговаривался с соседями. Настроение явно улучшилось. А я обратился к щупленькой девчушке.
— Тебя как зовут, откуда родом и на кого ты учишься?
— Ира Петрова, я с Уральска приехала, а учусь на сварщика.
— Сварщик, это хорошая профессия, нужная, — сказал я ей. — Хорошо учись. Надеюсь, скоро услышать о тебе как о передовике производства.
— Постараюсь, товарищ Хабаров, — она улыбнулась, зарделась.
Когда мы сели в машину, Кошевой повернулся ко мне и с уважением сказал:
— Как вы, Георгий Васильевич, такие слова нашли. Мне бы такое и в голову не пришло, — помолчав, он извиняющимся тоном добавил. — Надо будет рапорт по этому поводу написать и указать фамилию девчонки.
Я посмотрел на него, понимая, что он имеет в виду. Рапорт в НКВД о несанкционированном митинге, о попытке организовать протестное выступление. Это может плохо кончиться для Иры Петровой.
Через несколько минут, когда мы подъехали к рабочим, приводящим в порядок очередные фундаменты, Кошевой опять повернулся ко мне и сказал задумчиво:
— Я, товарищ Хабаров, фамилию этой девчонки не расслышал. Думаю, что это не существенно для рапорта.
Я кивнул ему с благодарностью. Хороший человек оказался этот Кошевой, понимающий.
К Владимиру Федоровичу пришёл Гольдман, и они что-то бурно обсуждали, когда я подъехал к ним. Стояли возле одного из подготовленных фундаментов, размахивали руками, спорили о чём-то техническом.
— Здравствуйте, товарищи, что так бурно обсуждаете?
— Твою инициативу, Георгий Васильевич, — вместо приветствия сразу по существу ответил Гольдман. — Я уверен, это движение твоих рук дело. Слишком уж ловко всё организовано, слишком быстро документы появились, слишком чётко всё расписано.
— Это почему ты так решил? — тут же спросил я, делая удивлённое лицо.
— Почерк мастера сразу же виден, — усмехнулся Гольдман. — Но ты на нас не обижайся, у нас черкасовских бригад нет и вряд ли будут в обозримом будущем, — он развёл руками. — Людей свободных просто нет.
— Я бы очень удивился, если бы вдруг было не так, — согласился я. — У вас вообще народ с рабочих мест не отлучается.
— У нас, Георгий Васильевич, только по нужде, — подтвердил Гольдман, а Владимир Федорович просто кивнул. — Остальное на рабочем месте, еда и сон по очереди. У некоторых рабочий день по шестнадцать часов получается.
— А это, Илья Борисович, не перебор? — спросил я с беспокойством. — Люди же измотаются, эффективность упадёт, может и до травм дойти.
— Нет, — твёрдо и уверенно заявил Гольдман. — У нас работают одни добровольцы. Достаточно много фронтовиков, есть те, кто воевал здесь, в Сталинграде, защищал эти самые развалины. Это общее коллективное решение: не покидать цеха, пока завод не заработает на полную катушку и не начнут подниматься наши новые дома. Они сами так решили, на общем собрании, единогласно. Кто попробует увести их раньше времени, того самого выгонят.