Небритый старшина оказался старшиной моей роты, и по совместительству моим ангелом-хранителем, только благодаря которому я не сгинул в первые недели своей службы. Он кстати подогнал мне настоящие сапоги, а не ботинки с обмотками. У меня оказалась самая маленькая нога во всем полку, и единственная пара сапог такого размера как ждала меня. Эти сапоги были предметом зависти той части полка, которая ходила в обмотках.
Полк, к которому я случайно прибился, оказался везучим, и, потеряв под Минском всего половину своего состава, он счастливо избежал многочисленных окружений и с тяжелыми оборонительными боями отступал до самой Москвы.
Это было действительно страшное время. Не потому, что постоянно приходилось голодать или мерзнуть — это еще можно было как-то вытерпеть. Страшно было совсем другое, постоянно видеть искаженные лица взрослых опытных мужчин, которые совершенно не понимали, что происходит и почему они непрерывно отступают. День за днем. Неделю за неделей. Месяц за тяжелым месяцем. Всё долгое лето и большую часть осени сорок первого года.
Под Москвой всё кардинально изменилось. Там мы наконец-то остановились и впервые за долгое время не отступили дальше. Я хорошо помнил суровое лицо нащего старшины, который принял командование нашей поредевшей ротой после гибели последнего командира взвода.
— Значит, так, бойцы, всё, — твердо сказал старшина, когда мы, казалось, просто чудом отбили очередную яростную атаку немцев, — окончательно кончилось наше отступление. Теперь или мы их всех, или они нас. Третьего не дано.
Я тогда не понял до конца этих его простых слов. И по-настоящему понимание пришло только на следующий день, когда немцы снова пошли в очередную массированную атаку, и старшина с отчаянным криком «За Родину! За Сталина!» внезапно поднял в дерзкую контратаку то немногое, что еще осталось от нашей роты. Я бежал рядом с ним.
Тогда я впервые совершенно точно убил живого человека. До этого момента мне уже много раз приходилось отчаянно стрелять в наступающих немцев, просто стрелять вместе со всеми остальными бойцами, и кто-то из наступающих падал там, впереди. А здесь предельно четко видел, как длинная очередь, выпущенная мною из трофейного немецкого автомата, буквально вспорола толстую шинель врага, бежавшего прямо мне навстречу.
Потом упал и я сам, неожиданно получив острым осколком гранаты по ноге. Не очень сильно, но довольно больно. Санинструктор, молоденькая субтильная девчонка, ненамного старше меня самого, быстро перевязала рану прямо на холодном снегу, яростно матерясь сквозь стиснутые зубы.
— Живой обязательно будешь, боец, — уверенно сказала она тогда. — Обыкновенная царапина, не переживай.
Санинструктора звали Маша. Маша Смирнова. Она была родом из Рязани, до войны училась на учительницу начальных классов, когда внезапно началась проклятая война. Пошла добровольно на ускоренные курсы военных медсестер и уже осенью сорок первого попала на фронт. Мы много говорили потом, когда нашу измученную часть отвели на короткий отдых. Говорили о родном доме, о мирной довоенной жизни, о том светлом, что обязательно будет после окончательной победы и войны.
Я, кажется, влюбился в Машу. Наверное, это была настоящая любовь. Или я только думал, что влюбился по-настоящему. Она была невероятно доброй и искренне улыбалась даже тогда, когда вокруг непрерывно рвались снаряды. Для меня у неё всегда находилось доброе теплое слово.
Под Ржевом Машу жестоко убили. Острым осколком тяжелой мины. Я до сих пор помнил, как держал ее стремительно умирающую за холодную руку, помнил глаза, широко раскрытые, удивленные происходящим. Она отчаянно попыталась что-то сказать мне, но изо рта у неё внезапно хлынула алая кровь, и получилось только на прощание слабо сжать мою руку.
Первую медаль «За отвагу» я получил, когда после Машиной перевязки категорически отказался уходить в медсанбат и остался вместе с остатками нашей роты окапываться на с трудом отбитой у немцев высоте. Никто так и не узнал, что это была обыкновенная мальчишечья бравада перед понравившейся мне девчонкой-санинструктором.
Оказалось, что нашу отчаянную шальную контратаку с наблюдательного пункта дивизии внимательно видел сам командующий фронтом, грозный генерал армии Жуков, и он лично приказал срочно подать ему список всех отличившихся. Я в нем неожиданно оказался как получивший ранение и при этом не ушедший с поля боя.