Всё, что я говорил, это были мои рассуждения на вольную тему, размышления вслух. Любое стимулирование на местах сейчас невозможно, это прерогатива исключительно Москвы. Тут на месте конечно можно как-то организовать что-то разовое, как мы, например, однократно накормили черкасовскую бригаду и их детей. Но организовать им дополнительное постоянное питание мы не можем, банально нет ресурсов. Только через центр.
— Я попробую попросить всех в Сталинграде подать списки таких учителей, — задумчиво произнес Виктор Семёнович. — А там посмотрим, что можно будет сделать. Может, удастся что-то выбить в Москве. Но сейчас практически тупик, честно говоря.
Виктор Семёнович курил очень редко, и я никак не мог понять, в какие моменты его тянуло это сделать. Видимо, когда особенно нервничал или раздражался. Но вот сейчас он с явным раздражением отодвинул свою рабочую тетрадь, потянулся и спросил:
— У тебя махорка есть? — в его голосе слышалась усталость. — Хочется чего-нибудь позабористей, чем эти папиросы.
Я достал свой кисет и протянул его товарищу второму секретарю. Георгий Хабаров до попадания в эту реальность был заядлым курильщиком, а вот Сергей Михайлович курил очень мало. По молодости он был активным курильщиком, но после рождения дочери с этим делом начались проблемы. Девочке категорически не нравился запах табака, и пришлось делать выбор между привычкой и комфортом ребенка. В итоге курить он стал редко и исключительно на работе, где дочь не могла учуять запах.
В нынешней реальности в отношении курения я все больше становлюсь заслуженным строителем России и, скорее всего, курить скоро вообще брошу. Нормальных сигарет еще нигде нет, все без фильтра. От папирос часто возникал кашель, особенно по утрам, а от крепких сигарет или махорки даже рвота случалась, когда крошки табака попадали на губы. Бр-рр, неприятное ощущение, прямо скажу.
Но кисет и пачка папирос всегда были со мной. Кисет сам по себе был памятью о погибшем товарище, вещью почти священной. Содержимым кисета я частенько угощал кого-нибудь, как и папиросами. Этим делом сотрудников обкома и горкома снабжали хорошо, строго по нормам и без перебоев. Последнее время почти исключительно «Казбеком», самыми статусными советскими папиросами. По крайней мере, мне выдавали именно их.
Я сам за день выкуривал не больше пяти-шести папирос, а остальное у меня, как правило, «расстреливали» в течение дня разные люди. Тот же Михаил был заядлым курильщиком и, когда я доставал папиросу, всегда просил угостить. Отказывать товарищу не было причин.
Сейчас я составил компанию своему начальнику, но закурил, в отличие от него, «Казбек». Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своем. Виктору Семёновичу, похоже, перекур нужен был, чтобы успокоить свое раздражение и собраться с мыслями. А я тщетно пытался что-нибудь придумать по поводу учителей, но ничего дельного в голову не приходило.
— У меня только одна идея, — осторожно начал я, — но она на грани завиральства, честно признаюсь.
— Давай, выкладывай, — Виктор Семёнович внимательно посмотрел на меня. — Всё равно других вариантов нет.
— Если нам удастся наладить обмен с Закавказьем восстановленной техники на продовольствие, то возможно будет ввести небольшие дополнительные пайки и льготное питание в наших рабочих столовых. Для учителей, медиков и других нужных специалистов.
— Это ты, Егор, загнул, — покачал головой Виктор Семёнович. — Действительно завиральство. Для этого надо, чтобы обмены были постоянными, хотя бы до конца войны, вернее до массовой демобилизации. И объемы должны быть какие-то серьезные, чтобы хватило не на один раз.
— Так они и будут постоянными, — уверенно возразил я. — Немецкая техника долго жить у нас не будет. Всё-таки это уже б/у, использованное. А самое главное, она на бензине работает, а наш бензин ей не очень подходит по качеству. Поэтому или менять, или постоянно ремонтировать. А запчастей к этой технике нет, только если мы будем поставлять. А Кошелев, я уверен, производство запчастей наладит. Хотя бы из того металлолома, что будет разбираться. Того немецкого, что уже набили, на несколько лет работы точно хватит.
Виктор Семёнович сделал последнюю затяжку и с сожалением затушил самокрутку в пепельнице на столе.
— Ты ведь махорку не куришь, — констатировал он. — Отпиши мне свой табачок, я ведь, Егор, папиросами не накуриваюсь. Вот сейчас попробовал твою махорку и понял, чего мне не хватало.