Он что-то ещё хотел сказать, возможно, про тех троих выявленных, но не успел: дверь кабинета открылась, и в неё зашёл комиссар госбезопасности Воронин.
Комиссар госбезопасности Воронин не планировал ехать в лагерь на процедуру передачи спецконтингента. У него было достаточно других дел: отчёты, совещания, согласования. Обычная рутина высокопоставленного чекиста в разрушенном городе, где каждое решение приходится принимать с оглядкой на десяток инстанций.
Но своё решение он изменил после звонка из партийного дома. Начальник охраны доложил, что товарищ Хабаров уехал в трест, сняв все ордена и медали, и переодевшись в гражданское. Это был необычный поступок, и комиссар хорошо понимал психологию людей. Такие вещи просто так не делаются.
Ему стало очень интересно, почему Хабаров так поступил. Что заставило молодого Героя Советского Союза, которому только что вручили высшую награду страны, не одеть Золотую Звезду, снять все другие заслуженные кровью награды и вообще переодеться в гражданское? Это мог быть протест, это могла быть скромность, это могла быть какая-то психологическая травма после тяжёлого ранения. А может, что-то совсем иное. И ему это надо обязательно выяснить.
Воронин решил поехать в лагерь на передачу в трест спецконтингента и прямо спросить об этом у Хабарова. Он взял фуражку, надел китель, распорядился подать машину и через двадцать минут уже ехал по разбитой дороге к проверочно-фильтрационному лагерю.
Полковник Евдокимов был опытный служака и, наверное, умел читать мысли начальства. Он за годы службы научился понимать, когда от него ждут присутствия, а когда лучше исчезнуть. Поприветствовав комиссара, он вытянулся по стойке смирно, отрапортовал о ходе передачи спецконтингента и попросил разрешения выйти, чтобы проконтролировать процесс передачи спецконтингента.
Комиссар кивнул, и полковник исчез за дверью. Воронин по-хозяйски расположился за его столом, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и внимательно посмотрел на Хабарова спокойно стоящего возле стола.
— Да ты садись, Георгий Васильевич, в ногах правды нет.
Хабаров сел на один из стульев, положив трость рядом. Воронин продолжал изучать его взглядом, потом наклонился вперёд, оперев локти на стол.
— Ответь честно на вопрос, Георгий Васильевич, — он говорил негромко, но в голосе чувствовалась сталь. — Почему ты без Золотой Звезды, и более того, даже все ордена и медали снял, да еще и переоделся в гражданское?
Вопрос комиссара меня не смутил, я почему-то подспудно ждал его. Ещё утром, когда снимал награды и складывал их в коробочку, я знал, что рано или поздно мне придётся объяснять это решение. И лучше, если объяснять буду именно Воронину, человеку умному и понимающему.
— Мне, Александр Иванович, если честно, кажется, что мои награды давят на людей, когда я с ними разговариваю, — я посмотрел комиссару прямо в глаза. — Вот буквально в глазах читаю, что не согласны со мною, что хотят возразить, что-то предложить своё. Но ордена давят, и люди соглашаются, хотя внутри остаются при своём мнении. А тут вообще Золотая звезда! Это же высшая награда. Как обычный инженер или мастер посмеет возразить Герою Советского Союза, даже если тот несёт полную чушь?
Воронин слушал внимательно, не перебивая, лишь слегка прищурив глаза.
— Так ты же их кровью заработал, чего стыдиться, — он говорил спокойно, без нажима. — Эти награды, твоё право их носить.
— Да я не стыжусь, — я покачал головой. — Наоборот, горжусь. Но здесь не фронт, Александр Иванович. На фронте награды, это знак твоего опыта, твоей надёжности. Солдаты знают, что если командир в орденах, значит он прошёл огонь и воду, значит ему можно доверять. А здесь, в тылу, на восстановлении города, людей на подвиги надо поднимать не своими прошлыми заслугами, а убеждением, примером, правильной организацией работы. Да, честно говоря, и не хотелось бы где-нибудь среди развалин Золотую Звезду потерять. Представляете, лазишь по руинам, проверяешь кладку или фундамент, а она где-то зацепилась и оторвалась.
— Потерять Золотую звезду будет обидно, тут с тобой я согласен, — Воронин усмехнулся.
Он помолчал, разглядывая меня внимательно, словно пытаясь прочитать что-то между строк моих слов. Потом наклонился вперёд, сложив руки на столе, и его лицо стало серьёзным.
— А потом, знаете, Александр Иванович, — я решил сказать всю правду. — Когда товарищ Андреев объявил о моём награждении, я думал с ума сойду. Вся церемония как в тумане прошла. Тут ещё болезнь приключилась на следующий день. Всю ночь были кошмарные сны. Сначала бомбардировка Минска 24 июня, потом как из него уходил под бомбёжками и обстрелами, вспомнил тот проклятый сорок первый год. А потом волжский десант, когда мы переправлялись под огнём, и рукопашная на Мамаевом кургане, когда кровь текла ручьями. Вспоминать страшно. Просыпаешься весь в поту, сердце колотится. Но на самом деле дело конечно не в этом. Я просто мундир отдал в стирку, поэтому и снял ордена и медали. Пусть пока лежат в сейфе у товарища Андреева. А когда мундир приведут в порядок, конечно верну их на китель.