Комиссар откинулся на спинку стула, его лицо смягчилось. Он молчал с минуту, обдумывая мои слова. Потом вздохнул и покачал головой.
— Жениться тебе, Георгий Васильевич, надо, — он говорил теперь совсем иначе, почти по-отечески. — Женское тепло твою душу скорее бы успокоило. Рядом бы был человек, который понимает, поддерживает, ждёт дома. Это очень помогает.
— Так сначала, Александр Иванович, найти надо на ком жениться, — я развёл руками. — Хочется по любви, а не по расчёту. Чтобы сердце билось чаще, когда видишь её. Чтобы хотелось скорее домой вернуться. А пока таких чувств нет.
— А ты приглядись, — комиссар улыбнулся. — На самом деле женского полу кругом на любой вкус. И красивые есть, и умные, и работящие. Приглядись, приглядись внимательнее.
— Нет, Александр Иванович, — я отрицательно покачал головой. — До конца войны с этим у меня ничего не получится. Все мысли только об одном, о работе, о восстановлении города. Раз уж так получилось, что мой личный фронт по-прежнему здесь, в Сталинграде, и я теперь не рядовой ротный командир, а что-то типа одного из комдивов, то я сам и моя дивизия не должны пассивно в окопах сидеть, а активно на врага наседать. Каждый час без сна и отдыха, пока война не кончится.
— Без сна и отдыха у тебя хорошо получается, — Воронин кивнул с одобрением. — Трест работает, считай, без остановок круглые сутки. Я Беляеву позвонил поздно вечером, часов в одиннадцать, думал уже никого не застану. А там жизнь кипит. И получается, что за ночь вы сумели подготовиться к приёму и распределению всего спецконтингента. Молодцы, ничего не скажешь. Все бы так работали. Без понуканий, без постоянного контроля.
Комиссар вопросительно посмотрел на меня, вероятно, ожидая какого-то моего комментария, благодарности за похвалу или объяснения, как нам это удаётся. Но я промолчал, просто не понимая, каких слов он ждёт от меня. Да, управление треста умеет вот так работать. В этом, конечно, есть и моя заслуга, я задал темп, я показал пример, я организовал систему. Но Беляев с сёстрами показали класс работы ещё до моего появления, а я всего лишь поддержал их и дал возможность развернуться.
Не дождавшись моего комментария, Воронин помолчал ещё немного, потом откинулся на спинку стула и начал говорить о другом. По тому, как изменилось выражение его лица, я понял, что сейчас будет что-то важное.
— Мне буквально перед самым отъездом сюда позвонили из Баку, — он говорил медленнее обычного, выдерживая паузы. — Они в принципе провели всю подготовительную работу, согласовали с местными партийными органами, с наркоматами. Но надо согласовать объёмы поставок, цены, по которым будет производиться расчёт, и сам механизм обмена. Кто что везёт, в каких вагонах, по каким накладным. И самое главное, назвать фамилии товарищей, которые поедут в Азербайджан представлять наши интересы. С нашей стороны должны быть трое: руководитель делегации, он же представитель вашего треста, представитель горкома партии и сотрудник областного управления НКВД. Твоя кандидатура, Георгий Васильевич, исключена. Это очень и очень важно. Запомни раз и навсегда: ты не поедешь.
Воронин замолчал, изучая моё лицо, проверяя, понял ли я, насколько это серьёзно.
— Контроль со стороны Москвы поручено осуществлять товарищу Берии, — продолжил он. — И ему надо доложить сегодня до двадцати двух часов по московскому времени о составе нашей комиссии и перечень техники, предлагаемой на обмен. Это не просьба, а приказ сверху.
Воронин говорил медленно, подбирая каждое слово, словно взвешивая их на невидимых весах. Весь его вид кричал, что он бы с удовольствием не занимался бы этим делом, что ему оно поперёк горла. Всё это в любой момент может выйти боком всем, кто к этому причастен, и то, что это контролирует Берия, может сыграть против. Любой советский руководитель мог рассказать не одну историю, когда вроде бы хорошие правильные дела и начинания заканчивались трагедиями. Кого-то обвиняли в превышении полномочий, кого-то в расточительстве, кого-то в связях с врагами народа.