— И как вас встретил этот капитан?
— С большим подозрением, — честно признался я. — Устроил проверку, допрос. Начал сомневаться в моей личности, мое свидетельство о семилетке вызвало у него подозрение. Но полковой комиссар заступился, сказал что он наш детдом знал до войны. Вроде бы так всё было.
Полковник внимательно посмотрел на меня и подсказал:
— Двадцать восьмое июня. Капитан Соколов Иван Степанович. А не припоминаете, когда он исчез и что вам об этом известно?
— Точно не помню, наверное, недели через две после моего появления в полку, — я напрягал память, пытаясь восстановить хронологию тех дней. — Мы тогда отчаянно пробивались на восток, чуть ли не каждый день уходя из очередного котла. Совершенно не помню подробностей его исчезновения, — покачал я головой. — Говорили, что погиб при артобстреле, но я сам этого не видел. В тот день меня отправили с группой бойцов на разведку, нужно было найти брод через реку. Когда вернулись, капитана уже не было. Комиссар сказал, что попал под обстрел.
— А тело нашли?
— Нет, не нашли. Искали наверное пару дней, пока оттуда ноги не унесли, но ничего не обнаружили. Решили, что осколком разорвало, от человека ничего не осталось.
— Как говорится, спасибо и на этом. Вы нам действительно очень помогли, узнав этого подлеца, — полковник помолчал и поправился. — Хотя он никакой не подлец, а опытный сотрудник абвера, сумевший внедриться в наши органы и даже сделать неплохую карьеру. Кадровый немецкий разведчик, много лет готовившийся к этой работе. Внедрён был ещё в середине тридцатых годов.
— Как же он сумел пройти проверку? — не удержался я от вопроса.
— Профессионально подготовлен был, — пожал плечами полковник. — Документы безупречные, биография выдуманная, но тщательно проработанная. Людей, которые могли бы его разоблачить, заранее убрали. Немцы вложили в эту операцию серьёзные средства и время.
Полковник убрал фотографию, но тут же достал другую и протянул её Виктору Семёновичу.
— А этого человека, думаю, знали вы, товарищ Андреев.
Виктор Семёнович бросил взгляд на фотографию и тут же ответил:
— Конечно. Этот товарищ в звании интенданта третьего ранга служил в Горьком и почему-то состоял на учёте в партийной организации нашего госпиталя. Во время обсуждения кандидатуры товарища Хабарова на заседании парткома госпиталя он высказал подозрения в адрес товарищей, давших рекомендации Георгию Васильевичу, заявив, что очень подозрительно, что они так дружно погибли, — Виктор Семёнович нахмурился, вспоминая. — Фамилия его… Макаров, кажется. Да, точно, Макаров. Неприятный тип, въедливый. Через несколько дней после этого заседания его, наверное, куда-то перевели. По крайней мере, больше я его не видел.
— А как вы отреагировали тогда на его заявление? — поинтересовался полковник.
— Резко отверг все подозрения, — твёрдо ответил Андреев. — Товарищ Хабаров представил все необходимые документы, его рекомендации были в полном порядке. Смерть товарищей, давших ему эти рекомендации, печальна, но война есть война. Гибнут люди. Это не основание для подозрений.
Виктор Семёнович развёл руками, показывая, что это всё, что он может сказать, но, похоже, полковник сказанным был вполне удовлетворён. Он с довольным видом убрал фотографии обратно в конверт и внимательно посмотрел на нас с Виктором Семёновичем.
— В принципе я ничего не обязан вам, товарищи, объяснять, — начал он, и в его голосе прозвучали официальные нотки. — Но, учитывая ваши несомненные заслуги перед Родиной, считаю своим долгом всё разъяснить. Этот лже-капитан, кадровый сотрудник абвера. К нам был внедрён в середине тридцатых годов. До финской у него всё было блестяще, отличные характеристики, продвижение по службе. Но потом допустил ошибку, которую мы пока не можем раскрыть в деталях, и перед самой войной был переведён в Белоруссию на должность в полковом звене. Скорее всего, руководство абвера решило, что он провалился и его нужно вывести из центрального аппарата. Пользуясь военной неразберихой, спокойно вернулся к немцам и стал начальником школы абвера, которая расквартирована в Прибалтике.
Полковник помолчал и добавил:
— Теперь он занимается подготовкой диверсантов для заброски в наш тыл. Мурбах, Курт Мурбах, вот его настоящее имя.
Я слушал полковника, и мне внезапно стало страшно. Какой же опасности я подвергался, когда эта вражина высказала подозрения в мой адрес тогда в белорусских лесах! И какой же молодец полковой комиссар, отвергший их как необоснованные. Если бы тогда Соколов добился моего ареста, неизвестно, чем бы всё это закончилось. В условиях отступления и паники первых месяцев войны разбираться особо не стали бы.