— Ложись, суки. Морды в землю и руки на голову.
Сказать, что команда было выполнена тут же, значит ничего не сказать. Она была выполнена мгновенно и никакой языковой барьер этому не помешал. Мальчишка повернулся ко мне и его наполненный ненависти и ярости взгляд физически остановил меня. Ноги налились чугунной тяжестью, я оперся на трость и до боли сжал свой ТТ, который по-прежнему держал в руке.
— Ненавижу! Почему их всех не расстреляли? — ярость в его крике зашкаливала. — Они убили папку и тетку Дарью с мужем, а вон те танкисты деда задавили танком, — мальчишка ткнул в сторону лежащих на земле немцев. — Их надо всех убить! Растерзать, разорвать на части!
Мальчишка несмотря на свою низкорослость, явно не самый младший и наверняка верховодил. А самым младшим был другой, который был немного выше своего атамана. Он шмыгнул носом и совершенно спокойно, без страха посмотрел мне в глаза.
— Наш дед под немецкий танк лег с гранатами, когда они хотели нас задавить. Мы с теткой Надей смогли утечь и спрятаться. А потом вскоре наши пришли.
Он обвел свою ватагу рукой и продолжил вводить меня в курс дела.
— Ленька с Ленкой родные, — Ленька как я понял это атаман, — а мы двоюродные. Я тебя знаю, ты дядя Хабаров.
Ленька стоял напротив меня яростно дыша. Мне даже показалось, что еще мгновение и крылья носа у него разорвутся.
— В бою, — я не узнал свой голос, каждое слово давалось с трудом, горло перехватывало судорога и огнем загоралась грудь, а раненую ногу начало рвать, — я их не щадил и когда сходились в рукопашную, рвал на части. У меня не осталось никого. Мой родной детский дом на моих глазах в Минске был этими тварями уничтожен без следа. У меня нет ноги, которую я потерял вон там, в Сталинграде.
Я перехватил трость и постучал по стопе протеза. Звук был очень гулкий и очень громкий.
— Но сейчас вот эти, — я кивнул с сторону пленных, — взяты в плен нашей победоносной армией. Да, они по-прежнему враги, но поверженные и жалкие. Ни один не остался стоять, когда ты закричал ложись. Растерзать побежденного, поверженного и уже безоружного врага, расстрелять их всех, не велика доблесть. Они не люди, а не мы. Но если ты считаешь, что их надо расстрелять и ты вправе это делать, то, пожалуйста.
Я протянул мальчишке свой ТТ.
Стоящий сзади Хабарова, старший лейтенант Кошевой с ужасом смотрел как Георгий Васильевич протянул свой пистолет мальчишке. Тот затрясся, схватил его двумя руками и закрыв глаза выпустил оставшиеся в магазине патроны куда-то в сторону лежащих пленных. Пули сто процентов ушли у них над головами куда-то в молоко.
Мальчишка опять закричал, бросил пистолет и упал на землю, сотрясаясь в рыданиях.
Кошевой на негнущихся ногах шагнул вперед, с трудом нагнулся, поднял хабаровский ТТ, извлек магазин и убедившись, что он пустой протянул пистолет Хабарову.
Я молча взял протянутый мне ТТ и кое-как засунул его в кобуру. Руки всё ещё слегка дрожали, не от страха, а от того напряжения, которое только что схлынуло. Сзади происходило какое-то движение, послышались чёткие команды. Обернувшись, я увидел, что сержант начал выстраивать своих четверых бойцов в одну шеренгу. Движения у него были резкие, нервные, инцидент явно выбил его из колеи. Пленные лежали тихо, вжавшись в землю, и казалось даже не дышали, боясь лишний раз напомнить о своём существовании.
Мальчишка затих, перестал всхлипывать, и почти тут же поднялся на ноги. Он размазал грязными кулаками слёзы по щекам, оставив тёмные полосы на запылённом лице, постоял секунду, будто собираясь с духом, и вдруг опять зарыдал, но теперь уже совсем по-другому, не от страха, а от какого-то облегчения и раскаяния. А потом резко бросился ко мне и обхватил меня обеими руками, уткнувшись лицом мне куда-то в живот.
— Дядя Хабаров, прости! Мы не хотели… мы просто…
Голос его срывался, слова путались со всхлипываниями. Такого поворота я никак не ожидал, и стоял как истукан, молча прижимая мальчишку к себе, не зная, что сказать и как себя вести. Почти тут же остальные тоже бросились вперёд и облепили меня со всех сторон. Девочка схватилась за мой рукав, младшие повисли на поясе. Целая куча детей, перепачканных, исхудавших, но живых.
Постояв так с минуту, я аккуратно высвободился из их объятий и обернулся к Кошевому, который стоял в стороне, внимательно наблюдая за сценой. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах понимание и одобрение.
— Давай, Алексей Петрович, поднимай этих, — кивнул я в сторону пленных, — и вперёд. Да скажи пусть шевелятся поживее, до темноты должны быть на месте. Не хватало чтобы они в темноте по дороге шлялись.