Я тяжело вздохнул. Ой, сверну себе шею. Ведь все эти уже данные авансы надо отработать. А если не справлюсь? Что тогда? Опала, в лучшем случае. В худшем, не хочется даже думать.
Мои эти недостаточно радостные и оптимистические мысли прервали одновременно зашедшие Курочкин с Машей, которая несла поднос с чаем, и Блинов, выполнивший моё поручение. На подносе я увидел четыре приготовленных стакана для чаепития, а у Блинова в руках была плетёная корзинка с печеньем. Надо полагать, что заведующий гороно на правах хозяина решил устроить небольшое общее чаепитие. Впрочем, это было кстати. Разговор предстоял долгий и серьёзный.
Маша аккуратно расставила стаканы, разлила чай из большого эмалированного чайника. Горячий напиток приятно парил, распространяя по кабинету тёплый аромат.
— Сейчас у нас будет маленький перерыв, минут двадцать, от силы полчаса, — сообщил Курочкин, усаживаясь обратно за стол. — А потом подойдут мои коллеги, и мы с вами ещё немного поработаем. И начнём с вашего личного вопроса. Вас, Георгий Васильевич, устраивает такое предложение?
Я кивнул, беря в руки горячий стакан. Сахар растворялся в чае, окрашивая его в приятный янтарный цвет.
— Вполне. Мне сейчас нужно собраться с мыслями после того разговора.
— Серьёзные новости? — осторожно спросил Курочкин.
— Серьёзные, — подтвердил я. — И работы прибавится всем нам.
Блинов молча протянул корзинку с печеньем. Я взял одно, откусил. Неплохое, видимо, из специального распределителя. В обычных магазинах такого не достать.
— Ну что ж, — Курочкин поднял свой стакан, — за работу тогда. За то, чтобы справиться со всем, что на нас свалится.
Мы чокнулись стаканами. Чай был крепкий, горячий, сладкий. Именно то, что нужно после напряжённого утра и перед не менее напряжённым днём.
За окном раздавались обычные звуки останавливающегося города: стук молотков, скрип телег, редкий гудок автомобиля. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И мы были частью этой жизни, частью восстановления, частью будущего.
Глава 20
Чаепитие получилось очень душевным с изумительно приготовленным чаем. И в придачу к этому кокетливые взгляды Машеньки. Курочкин их, видимо, поймал и, кажется, решил подыграть девушке.
— А согласитесь, Георгий Васильевич, наша Машенька просто молодец, — начал он. — Я ведь без неё тут просто как без рук. Она вообще-то своей маме ассистировала, когда на неё свалилась эта обуза, временно возглавить гороно. Вот они вошли в моё положение и юная красавица осталась временно при мне работать. Она после седьмого пошла в педтехникум, по стопам родителей, как раз в начале весны кончила и вернулась домой, маме помогать и поддерживать.
Курочкин переменился в лице, и я понял, что он хочет сейчас сказать, и опередил его.
— Когда и где?
— Да здесь конечно. Был, как многие, в ополчении, где-то в районе Тракторного, ориентировочно, когда они там прорвались. Точно никто не знает ни место, ни время, все в итоге… Илья Семёнович ротой командовал. Из боя раненого вынесли, а эвакуировать не смогли. Военный Совет передал семье пробитый пулей партбилет и примерно назвал дату гибели. Хорошо что, хотя бы не без вести, как многие там.
Воцарилась, как всегда в таких случаях, тягостная пауза. Курочкин насупился и, похоже, пожалел, что начал этот разговор. У Блинова остекленел взгляд, и он стал смотреть куда-то вдаль, такое впечатление, что пытается что-то увидеть сквозь стены. У меня опять начался накат воспоминаний, но после истории с Ленькой это стало происходить немного по-другому. Похоже, и я вылечился и воспитался там, на дороге.
Обстановку разрядил я. Машенька вся сжалась и сидела, стискивая чашку с чаем, не обращая внимания на его температуру. Видно было, что ещё мгновение и она расплачется.
— Маша, а вы учитель чего? — как-то коряво спросил я, опасаясь, что, возможно, сейчас не надо об этом.
Но я ошибся. Девушка перевела дух, поставила чашку и бросила на меня благодарный взгляд.
— Начальные классы, вся арифметика и начало алгебры. У нас программа была вся математика за семилетку, но война помешала. Мы должны были учиться до июня, потом экзамены и выпуск первого июля. А нас выпустили первого апреля. Подарок был мне на восемнадцать лет, у меня день рождения второго.